Прошептал:

— Вздумаешь упасть в обморок, снова оболью, и все, кто окажется в этой комнате, смогут невозбранно любоваться твоими прелестями, облепленными мокрым шелком.

— Когда людям больно, им плевать на любые прелести! — так же, едва слышно, прошипела я. — А мне больно на это смотреть, и потому тоже плевать. Зачем ты меня сюда притащил?

— За ответами.

Сказать что-то я не успела. Хирург выпрямился.

— Свободен. Давай следующего."

"Раненый зыркнул на меня, прикрылся комом ткани, наверное, когда-то бывшим одеждой, и похромал к двери. Но мне было не до его голого зада. Совершенно оторопев, я смотрела, как лекарь обтер ветошью иглу, вдел в нее нить — и воткнул в незажженную сальную свечу, лежащую на столике рядом.

Матушка учила меня, что если уж приходится работать не магией, а ножом и иглой — хотя мне самой ни разу не доводилось этого делать — все инструменты нужно тщательно вымыть и прокипятить. Руки, прежде чем браться за работу, промыть мылом и щеткой, а потом ополоснуть щелоком, хотя если заживлять рану планируется магией, можно немного отступить от строгих правил. Но у этого-то явно магии не было!

Может быть, среди хирургов-мужчин заведено по-другому? Но как тогда они справляются с воспалением, неизбежным после того, как в рану попадет зараза? Надеются, что тело одолеет заразу само?

И даже сравнить, сильно ли отличаются привычки корабельного хирурга от того, как ведут себя другие, я не могла. Наш семейный лекарь большую часть времени бездействовал и время от времени приглашал цирюльника. Тот делал кровопускание отцу — в последние годы батюшка стал тучен и полнокровен. Ему нравилась процедура — дурная кровь стекает, и в голове образуется необыкновенная легкость, так он говорил, а лекарь ему поддакивал.

Обрабатывал ли цирюльник инструменты? Я не спрашивала, да и кто бы мне ответил? Братьев ни он, ни наш домашний лекарь не пользовал — они были молоды и здоровы, а ко мне обоих просто не подпускали, разве что морали читать. Матушка заявила, что незачем лекарю-мужчине осматривать юную девушку. Кажется, дело было не в том, что он мужчина…

Я так глубоко задумалась, что не обратила внимания, как на столе появился еще один раненый. Вздрогнула от крика.

Двое, что ввели под руки этого человека, прижимали его за плечи к столу, а хирург ковырялся в ране под ключицей. Повезло, что артерию не зацепило. Или не повезло, потому что хирург не мог то ли нащупать пулю, то ли ухватить ее щипцами. Раненый кричал, кашлял, сплевывая кровь, и снова кричал. Я зажмурилась, попыталась заткнуть уши, но на моих запястьях, словно клещи, сомкнулись руки капитана.

— Завидую твоей выдержке, — прошептал он. — А с виду цветочек-цветочком.

— Отпусти меня! Чего ты хочешь добиться?

— Правды.

Лекарь, меж тем, выпрямился, утер пот со лба.