Успела!
Включила компьютер, и с деловым видом в монитор уставилась. Типа я вся в работе, не кантовать, а сама косынку открыла и залипла, надеясь в таком состоянии время до обеда скоротать, благо сегодня день «легкий» без отчетов и аврала.
Если уж на чистоту, то работница из меня так себе, на троечку. Впрочем, совесть по этому поводу молчит, и я не парюсь.
В обеденный перерыв коллеги отправились кто куда: в комнату отдыха, со своими баночками с провизией, в кафе, в курилку. В общем, разбрелись, оставив меня в гордом одиночестве.
Еще раз воровато оглянувшись, открыла браузер, чтобы еще раз посмотреть на прекрасное голубоглазие, но была жестоко прервана.
– Привет! – вальяжно, расслабленно, словно мачо, подкатывающий к телочке на пляжной вечеринке.
Правда мачо из него так себе – долговязый неопрятный дрищ, с темными пятнами подмышками, сильно сдобренными одеколоном «вырви глаз», вечно жующий жвачку. С неизменной кривой ухмылкой, которая, по-видимому, должна была расцениваться, как неотразимая, он в очередной раз решил подкатить ко мне свои яйца.
Черт! И вокруг нет никого, с кем бы разговор завязать, чтоб от него отделаться.
– Привет, – пробубнила, недовольно на него поглядывая.
За что мне такое счастье привалило, а?
– Пойдем вечерком, прошвырнемся по набережной, – все тем же тоном неотразимого самца предлагает он, и смотрит на меня так нагло, оценивающе. Наверное, в кино приемчик подсмотрел, и теперь пытается на мне его отработать.
– Нет, спасибо! – улыбка вышла натянутой, и больше походила на оскал людоеда.
"– Да ладно детка, что ты ломаешься?
Чуть не застонала, услыхав такое обращение. Детка, блин! Терпеть не могу! Всяких деток, крошек, малышек и прочую уменьшительно-ласкательную, но вместе с тем до оскомины пошлую хрень.
– У меня планы, – держись Наташа, держись. Это недоразумение рано или поздно поймет, что ловить здесь нечего и свалит в туман. Не обязательно хамить и троллить его. Парень и так природой обижен.
Смотрю на рученьки его чахлые, увешанные кожаными, нелепыми в своей брутальности браслетами.
Потом взгляд выше поднимаю, и становится мне дурно. У него темная, немытая шевелюра. Восемь сальных волосин неровной грядой прикрывали его посверкивающую в свете софитов раннюю лысину.
Брюнет. И глаза, голубые, светлые, как поблекшее осеннее небо.
Твою мать!
Как по заказу. Голубоглазый брюнет.
