У меня есть для тебя хорошие вести. Я написал о тебе Его Преосвященству архиепископу Зальцбурга. Он призывает тебя в свой дворец. Там ты примешь постриг, и он дарует тебе сан священника. Ты останешься в Зальцбурге. Приготовься. Через три дня ты отправишься в путь."
"Произнеся эти слова, Его Преосвященство снова пристально посмотрел мне в глаза, словно стараясь проникнуть в самое мое сердце, но я выдержал взгляд и не позволил ему сделать это. Я испросил его благословения, преклонил колени и покинул его. Так вот, значит, почему я очутился здесь! Я должен уйти навсегда. Я должен отринуть самый смысл своей жизни — отказаться от Бенедикты, от защиты ее и заботы о ней, от спасения ее души! Да поможет Господь ей и мне!
XXXII
Вновь я в своем горном приюте, но уже завтра покину его навсегда. Так отчего же печаль угнездилась во мне? Разве не великая благость ожидает меня? Или это был не я, глядевший в будущее с надеждой и верой в то, что великий момент настанет и освятит невыразимой радостью все грядущие дни мои? Разве не этого я так страстно желал в своих заветных мечтах? Но теперь, когда до исполнения их один шаг, я удручен сверх меры.
Но как, ответьте, я смогу приблизиться к алтарю Господа нашего с ложью на устах? И если я заставлю себя принять святое благословение на сан, то кто я иной, если не бессовестный обманщик? И тогда постигнет меня страшная кара — не елей, а огонь падет мне на чело и прожжет череп до самого мозга, и навеки буду я проклят.
Я мог бы пасть на колени пред своим пастырем — отцом-настоятелем и сказать ему: «Освободи меня — я не достоин любви Господа: любовь к земному влечет меня больше всего на свете». Произнеси я эти слова, я был бы сурово наказан и снес бы любое наказание безропотно.
Если бы я был безгрешен, тогда без боязни мог идти и принять сан священника и истово служить бедной деве. Я стал бы ее пастырем, я отпустил бы ей все грехи — вольные и невольные, а если бы я пережил ее, может быть, — хотя это и запрещает Господь! — своими горячими молитвами вызволил ее душу из Чистилища. Я мог бы служить мессы за упокой ее родителей, чтобы ослабить их вечные муки.
Все бы я сделал, будь с нею рядом — чтобы защитить и оборонить ее! Если бы это сбылось, я был бы воистину счастлив!
Но где отыскать такое убежище, в котором приютили бы дочь палача? Слишком хорошо я знаю: когда покину эти места, сам дьявол обратится в победительную плоть и будет торжествовать — она погибнет, и душа ее будет проклята на веки вечные.
XXXIII
Я пришел в ее хижину.
— Бенедикта, — произнес я, — я ухожу отсюда, покидаю эти горы, покидаю тебя.
Она побледнела, но ничего не сказала. На мгновение чувства захлестнули меня, я был потрясен и не мог продолжать.
