— Грейс не везло с романами,— продолжал он между тем.— Она была неравнодушна к Стиву Картерису, но тот не отвечал ей взаимностью. Потом влюбилась в доктора Хаднатта. Это тоже было безнадежным, особенно после его женитьбы. Ли, кажется, говорила об этом. Но Грейс не хотела примириться с очевидностью. Хаднатт был самой романтической фигурой в колледже. Если бы он стал ухаживать за ней, она сразу затмила бы остальных девушек, даже Норму Сейлор. И она стала фантазировать, писать заказные письма, подписываясь «Роберт». Они были для нее как бы овеществленным желанием, понимаете? Наверное, сначала она их просто сочиняла, а потом стала отправлять почтой — и об этом сразу заговорили.

Поползли слухи, что у Грейс завелся поклонник, который ей пишет каждый день. Это сделало ее фигурой интригующей, даже таинственной. Грейс стала центром внимания, к чему она не привыкла. Подобная слава дьявольски опасна — это своеобразный наркотик. Чем больше внимания она привлекала к своей особе, тем больше ей требовалось его. Она поняла, что одурачить девушек ничего не стоит, и усилила свою эпистолярную деятельность. Ну а если человек долгое время морочит голову другим, то в конце концов он сам теряет ощущение реальности.

Джерри продолжал недоверчиво смотреть на лейтенанта. Потом спросил:

— Не думаете ли вы, будто в конце концов Грейс поверила в то, что эти письма ей и на самом деле пишет доктор Хаднатт?"

"— Нет, так я не думаю. Но когда она стала ежедневно получать письма, иллюзии стали казаться ей все более и более реальными. Ей очень хотелось, чтобы Хаднатт влюбился в нее, и уже легко стало внушить себе, что так оно и есть. В конце конце, он был женатым мужчиной и, несомненно, порядочным.

Даже если бы он увлекся ею, его положение не позволило бы ему показать это. Может, он когда-то улыбнулся ей, может, похвалил за удачный ответ. Так или иначе, раз подобная мысль пришла ей в голову, Грейс стала расценивать обычные знаки вежливости как проявление восхищения с его стороны и тайной влюбленности.

Вот так мне это представляется. Грейс обманывала себя. И в то злосчастное утро последовала за ним в каменоломню. Возможно, они впервые оказались наедине. Грейс вообразила, что дала ему идеальную возможность признаться ей в любви.

Конечно, доктор Хаднатт был ошеломлен. Разочарование разозлило ее, она наговорила ему дерзостей, обвинила в придирках, закатила истерику. Хаднатт растерялся. Когда же ему удалось ее немного успокоить, он что-то пробормотал о том, что они встретятся и поговорят в театре,— и поспешно ретировался.

Поймите, к этому времени фантазии стали самым главным в ее жизни. Грейс готова была ухватиться за чт о угодно, лишь бы спасти свою мечту, а Хаднатт протянул ей соломинку, сказав про встречу в театре.