А там по логу обабки да серушки попадают…
– И что?
– Отдохнуть присела, тут он и вылез из ельников…
– Кто – он?
– На козла похожий! И орет так же, будто просит чего. Баба, дай, говорит. Чего дай?
– Ага, а тебе будто дать нечего? – И ухмыльнулся, старый развратник.
– У вас, жовто-блакитников, одно на уме! Должно, леший был!
– Чего мелешь-то?
– Не знаю, как и назвать… Может, обезьяна, да ведь рыло, как у вепря, и вроде рога на макушке. Стоит на ногах, горбатый, лохматый, и рычит… Чуть только не схватил.
– Поблазнилось, поди-ка, – осторожно не поверил Степан Макарыч.
– Да вот как тебя видала! В елках сначала прятался, думала, козел. А вылез – страх божий И ощерился! Эй, ты пошто меня лапаешь-то?
Дед спохватился, отпустил Елизавету Трофимовну и огляделся, выдавая тем самым растерянность. Он знал свою бывшую супругу тыщу лет, еще с ее партизанских девичьих времен, и никогда подобных историй с ней не приключалось; напротив, Сову было трудно чем-либо испугать или взволновать даже в годах преклонных. В иной раз чудилось, она вовсе бессердечная и нервы у нее железные. Невзирая на возраст и в связи с отсутствием ветеринаров она до сей поры кастрировала всех поросят и бычков в районном селе Братково – как на российской, так и на украинской его сторонах.
– Может, и не леший, – вдруг усомнилась Елизавета. – А этот… Как его? Ити, что ли…
– Кого – яти?
– Тебе бы только яти! Тварь так называется, гималайская. По телевизору показывали.
– Не ити, а йети! – со знанием дела поправил Куров. – По-нашему, снежный человек. Да брешешь ты, Сова… Откуда ему взяться? Сослепу, поди, привиделось.
Она обижалась мгновенно и от обиды становилась дерзкой и задиристой:
– А вот сходи на вторую заставу и глянь! Посмотрю, как ты от него драпать будешь!
– Была нужда, ноги бить…
Курову не хотелось сердить старуху. Он слишком хорошо знал вздорный нрав бывшей супруги и старался избегать всяческих ссор, поскольку Елизавета Трофимовна сразу же начинала отравлять ему жизнь мелкой местью. Когда они разошлись, то поделили огород, имущество, хату и даже печь. Поскольку же печь была единственной, то деду досталась топка и лежанка, а бабке только одна ее теплая стенка и труба с задвижкой.
