Но там отражалось все то же.
Острые скулы.
Неестественно огромные глаза с розовыми зрачками.
Тонкий носик.
Белесые, шевелящиеся, как черви, волосы.
Огромный бюст, вываливающийся из моего элегантного свадебного платья и неестественно тонкая талия с крутыми бедрами.
Прежняя Виола.
Она вернулась.
— Что ты со мной сделала?
Ответом мне было молчание.
Виола сделала свой прощальный подарок и испарилась.
А я снова стала этой ужасной неестественной куклой.
— Госпожа Виола, госпожа Виола, я принес…
Присси залетела в комнату невесты, гордо держа перед собой большущую золотую булавку.
— Госпожа Виола? — ошарашено пробормотала девушка.
Милая, я сейчас ошарашена не меньше тебя…
С трудом подавив в себе желание закатить истерику, предварительно отправив Грэму нервное письмо, что торжественное завязывание ленточки на брачном древе надо отложить или вовсе отменить, я прошептала своими непривычно пухлыми губами:
— Грэм сказал, что внешность для него — не главное. Пусть так. Коль уж так… Он же не отвернётся от меня, не правда ли?
Присси молча кивнула, и накинула мне на лицо фату, которая доставала мне до коленей и скрыла эти отвратительные изменения.
Какая же умная девушка!
Семейный храм Ньерда и Нидеи был полон народа, и все-таки, пока я шла, я чувствовала себя в полной пустоте, как будто ступала босыми ногами по холодной глади воды.
Где-то здесь был и царь со своими придворными, был и высший свет Эльмарино, и духовенство, и Дэйган, и Флико, и Буль, и та девушка, служительница жреца, которая посоветовала мне, как разорвать брачные узы с Грэмом.
Но для меня сейчас была реальна только высокая фигура адмирала Грэма Фрейзера в белом парадном кителе.
Что я делаю?
Зачем?
Надо было сейчас же мчаться в «Очарование Обольстительного Облика», чтобы Канефрон снял с меня косметию, напоследок наложенную Виолой.
Зачем я пришла сюда?
В таком виде…
Дура.
Под сенью Семейного Древа я подошла к нему, Грэм скинул с меня фату, и я с замиранием сердца увидела в его глазах…
— Виола… Или Виолетта? — негромко спросил он.
— Виолетта, — тихо ответила я.
Он не отвел взгляда.
В серых глазах Грэма не мелькнуло отвращение, неудовольствие, досада.
Он не сказал — ах, милая, я так тебя люблю, но давай-ка, мы сейчас снимем эти косметии, а потом уж, когда ты станешь нормальной, обвенчаемся.
Вместо всего этого он крепко сжал мою руку с неестественно длинным маникюром, вложил в нее ленту, и очень серьезно сказал:
— Под сенью древнего древа, что помнит века и хранит секреты любви, мы соединяем наши сердца и произношу я свою клятву.
