И не понимал, то ли от водки, которую я в то время глушил запойно, то ли… да черт его знает, от чего?

У меня ушел почти год на то, чтобы научиться хоть как-то контролировать творящееся в голове безобразие. Унять незнакомые голоса и почувствовать, наконец, блаженную, звенящую тишину. Это было самым трудным, что мне доводилось делать в моей долгой, лишенной всякого смысла жизни.

— Добрый вечер. Я… не рано? — Ее голос замер на «я» и вопросительно взмыл вверх на «не рано».

— Вы вовремя.

— Татьяна Голубкина. Мне вас очень рекомендовали… Спасибо, что все же нашли время меня принять.

— Я ознакомился с вашей картой предварительно и уже имею кое-какое представление о нашей с вами работе, но утвердиться в своих мыслях смогу, только лишь посмотрев вас.

— Посмотрев?

— Руками, — пояснил я.

— Тогда… мне, наверное, нужно раздеться.

— Конечно. И сразу ложитесь, — моя рука взмыла в направлении массажного стола, и на несколько секунд в кабинете воцарилась тишина. О причинах заминки я догадался как-то сразу и, растянув губы в улыбке, пояснил: — Я незрячий. Так что меня можете не стесняться.

На какой-то миг ее дыхание замерло, а после с шумом вырвалось наружу:

— Ох…

Поразительно, но она действительно не знала о моей слепоте.

Обычно эта информация выходила на первый план и бежала едва ли не впереди моего имени. Степан Судак. Слепой кудесник.

Секунду спустя ее одежда зашуршала, а я, наконец, выдохнул, благодарный за то, что она не стала говорить всяких глупостей о том, как ей ей жаль. Это приятно. Правда."

"В своем кабинете я прекрасно ориентируюсь. Мне не нужны глаза. Три шага влево — и, включив теплую воду, я тщательно мою руки. Еще два — в сторону — и подхожу к столу, на котором она уже благополучно устроилась — я слышал.

Обычно я предпочитаю сухой массаж и не использую дополнительные средства для лучшего скольжения. Но ее кожа настолько нежная, что так дело не пойдет. Это просто опасно. При интенсивном растирании по сухому запросто могут появиться ссадины и царапины, поэтому нащупываю на столе бутылочку с маслом. Мне не хочется менять ее аромат, и я выбираю средство без запаха.

Она закрыта и немного напряжена. Будто бы не может расслабиться до конца, как бы ни старалась.

Понимаю, что это не сиюминутная осторожность. Она такая по жизни. Настороженная, как певчая птичка, отчего-то залетевшая в курятник. Недоверчивая. Исполосованная шрамами. Хмурюсь.

— Давно у вас начались головные боли?

Таня вздрагивает под моими руками, хотя я говорю очень тихо.

— Давно… — выдыхает бесшумно, — я уже и не вспомню, когда.

— Тогда почему только сейчас обратились к врачу?

— Все… усугубилось. Боль распространилась на шею и руки… я стала терять сознание.

Киваю и молча продолжаю дальше.