Однако Кир закатит истерику, если не увидит ее и остальных «крутых парней», как он их называет, и я не сильна, когда дело доходит до этих щенячьих глаз и надутых губ.

— Давай, поторопись... — он замолкает на полуслове, его руки безвольно повисают, и я знаю, на кого он смотрит позади меня, не оборачиваясь.

В ее низком голосе слышится резкость, как у тех волосатых пауков — или, скорее, змей, резких и непреклонных.

— К Эльзе, — тихо говорит Кириан.

Я с трудом сглатываю, закончив с его курткой, и приглаживаю его волосы.

— Подожди меня у машины.

Он кивает, выглядя счастливым, что выбрался отсюда, но затем останавливается, оборачивается и обнимает меня.

Его маленькие ручки крепко обхватывают мою шею, будто он не хочет меня отпускать. Я глажу его шелковистые волосы, прикусывая нижнюю губу, чтобы не разрыдаться.

— Иди, Обезьянка. — я отталкиваю его.

Он отступает и смотрит мне за спину.

А потом выбегает за дверь.

Я поднимаюсь на ноги и медленно поворачиваюсь лицом к женщине, которая родила двоих детей, но у которой нет ни грамма материнского инстинкта.

Она выше меня, с телом модели, которое она поддерживает десятилетиями.

Ее мягкие каштановые кудри лежат на плечах. На ней элегантные брюки и кофточка, которую я бы никогда в жизни не смогла надеть.

Джанин Рид известна не только своим великолепным художественным талантом, который, по-видимому, трогает души голыми руками — об этом говорят критики журналов, а не я, — но она также красивая женщина, которой на вид под тридцать, а не чуть за сорок.

У нее высокие скулы и густые брови, которые она передала Кириану. У меня от нее ничего нет. Не ее талант, не ее красота, не ее грация и, конечно же, не ее модельная фигура.

Единственное, что нас объединяет, это цвет глаз, но ее глаза больше и ярче, как сверкающее тропическое море.

Я всегда чувствовала себя не в своей тарелке всякий раз, когда мы выходили на публику, и я перестала считать, сколько раз я хотела похоронить себя, когда кто-то спрашивал, была ли я ее дочерью, а она мялась, словно не желая признаваться в том позоре, которым я являюсь.

— Мы не будем долго, — говорю я с вымученной улыбкой.

Удивлена, что она вообще вышла из своей студии. Мы редко видим ее из-за ее предстоящих выставок, а когда видим, то только для того, чтобы она могла выставить нас напоказ для прессы — или выставить Кириана, а не меня.

С этим я надеюсь, что она не выйдет из студии по крайней мере еще неделю.

И да, мама выглядит как модель, когда рисует, в то время как я напоминаю подражателя нищего в мои лучшие дни.

— Остановись. — мои ноги медленно останавливаются. — Повернись.

Ее тон подобен стали, черствый и безжалостный, как у генерала, разговаривающего со своим подчиненным, а не как мать со своей единственной дочерью.

Морщась, я смотрю на нее.