Мы будем жить у меня, тебе понравится… Я ничем не хуже твоего мужа, и я тебе это докажу – у тебя будет все, что только ты пожелаешь…
«Господи, где же Хохол? – билось у Марины в голове. – Почему не идет, ведь еще немного, и я не выдержу этого безумия и спровоцирую Гарика…»
Его руки начали осторожно трогать ее, вызывая дрожь во всем теле, Коваль закрыла глаза, чтобы не видеть этого.
– Боже мой, какая ты… я не могу поверить, что ты со мной, что ты моя… – бормотал придурок коммерс, расстегивая блузку и поглаживая грудь в голубом кружеве лифчика. Марина поняла, что через пару минут окажется под ним, если не придумает что-то.
И тут ее осенило – трость!
– Гарик, – осторожно начала Коваль, сделав над собой усилие и коснувшись его волос. – Ты не против, если сначала я схожу в душ? Я так привыкла, иначе чувствую себя немного скованно…
– Что? – очнулся он. – А… да, конечно, любимая, как скажешь…
– Подай мне, пожалуйста, трость, я не дойду сама, – каких же нечеловеческих нервных затрат стоило ей это спокойствие, как она старалась удержать рвущуюся изнутри истерику и страх.
Но ей удалось – оторвавшись от нее, Гарик подал трость, за что тут же и был наказан – одним махом Коваль выкинула пику и всадила ее в горло ресторатора. Глаза Гарика выражали такое недоумение и растерянность, что Марине даже на какой-то момент стало его жалко, но это быстро прошло, и она, склонившись над еще живым коммерсом, прошипела:
– Ты, сволочь! Как ты посмел равнять себя с моим мужем?! Падаль, ты и волоса его не стоишь, гнилой коммерс! Кто ты такой, чтобы замахиваться на меня?! Ты решил, что сможешь владеть мной? Ну, так и сдох за это!
Высказавшись, она открыла дверь и упала прямо на пороге в обморок, не выдержав нервного напряжения.
Позже Хохол рассказывал, что, когда он прибежал на звук падающего тела, ему представилась любопытная картина – в дверях лежит Марина в обмороке, а в комнате, возле кровати, залив кровью белый персидский ковер, расположился Гарик, из горла которого торчит трость, всаженная на всю длину лезвия пики.
– Да, Коваль, не знал я, что ты настолько безбашенная, что не издашь ни звука, а просто прирежешь этого придурка по тихой грусти! – хохотал Женька, обняв Марину, лежавшую на кровати с мокрым полотенцем на лбу.
– А чего зря шум поднимать? – улыбнулась она, прижавшись к нему. – Я все могу сама, так что труда не составило. Малыш гордился бы…
– Да! – с иронией сказал Хохол. – Только сначала наорал бы на тебя, а меня просто выгнал бы к чертовой матери!
– А потом гасил бы меня всю ночь, не давая отдохнуть… – Зря Коваль вспомнила об этом, сразу подступили слезы, и справиться с ними она не смогла уже – заплакала навзрыд.
– Ну, чего ты? – растерялся Хохол.
