Городские платили за госпитализацию в больничную кассу, так что администрация вскоре поняла, насколько ценным приобретением оказался профессор Миллер.

Поглощенный освоением неотложной хирургии, он быстро стал своим в дружном коллективе сотрудников больницы, и никто из них не обзывал его фашистом. Наоборот, он снискал репутацию милого, отзывчивого и доброжелательного человека.

«Может быть, потому, что тут я не стараюсь всеми силами поддерживать имидж гения и великого хирурга — вершителя судеб? — думал он, наворачивая добрую порцию рисовой каши, которую ему принесли из буфета. — Нет, это потому, что я Таню люблю…»

В больнице царила патриархальная, несовременная атмосфера. Будто люди, проходя через ворота больничного городка, проваливались в дыру времени и попадали в девятнадцатый век, в земскую больницу, где врачи почитались, как священники среди верующих, а пациенты были людьми, нуждающимися в помощи, но отнюдь не средством обогащения.

Тут работали честные и трудолюбивые врачи, настоящие подвижники. Возможно, главным фактором, удерживающим коллектив в таком высоком нравственном градусе, была маленькая зарплата — стяжатели здесь просто не приживались.

А для Миллера главным источником финансирования теперь стал Колдунов. Розенберг, при всех своих достоинствах и любви к другу, был очень самостоятельным, самолюбивым хирургом. Однажды переняв у Миллера навыки работы с нервами, он решил, что более не нуждается в советчиках. Впрочем, Дмитрию Дмитриевичу тоже не слишком нравилась роль ассистента. Если бы Розенберг узнал, что его друг падает в финансовую пропасть, он звал бы его на каждую операцию, но только из желания помочь, а не потому, что нуждался в советах.

Зато Миллер научился бесплатно ездить в электричке. Если в вагоне появлялся контролер, надо было дать ему двадцать рублей и спокойно ехать дальше — все равно выходило в два раза дешевле, чем если бы он покупал билет в кассе. После каждого дежурства буфетчица торжественно вручала ему буханку хлеба и сто пятьдесят граммов сливочного масла, и почему-то это скромное подношение было милее Дмитрию Дмитриевичу, чем самый пухлый конверт, когда-либо сунутый в карман его халата. Опять-таки восемь — десять суток в месяц профессор пребывал на казенных харчах.

А радость от того, что ты вернул к жизни человека, разве не стоила она всех денег на свете? Как счастлив был Миллер, когда выписывал своего первого пациента! Он смотрел на мальчика с такой гордостью, словно сам произвел его на свет."

"После работы он полюбил спускаться к пруду, теперь эти прогулки заменяли ему сидение на ржавом баркасе в Петергофе. Глядя на тусклую зимнюю воду, которая никак не хотела замерзать, он думал о Тане.