– Андрей Степанович, подождите, – раздался сзади голос Точилина. – Пусть сначала войдет.
Но Президент только махнул рукой. Он направился прямо к Григорию Ивановичу и, хлопнув того по плечу, сказал:
– Ну ты, брат, и наломал дров. Как я теперь расхлебывать-то все это буду, а? Я же за каждым твоим шагом следил, ты не думай. Был все время в курсе.
– Так ведь, Андрей Степанович, приставили ко мне…
Он не договорил, потому что откуда-то со стороны ограды полыхнул выстрел, второй, третий.
Оба российских Президента начали оседать на темный асфальт двора.
Последнюю пулю Валерий Олегович Рыбников пустил в лоб самому себе.
А к упавшим уже с обеих сторон бежали люди.
– Говорил же я ему, пусть тот пройдет! – убивался Точилин.
Все, застыв, в оцепенении смотрели на двух лежавших на асфальте МУРовского двора мужчин. Одному пуля пробила челюсть, и все лицо было разворочено. Другой также не подавал признаков жизни.
– Дядя Гриша! – Слава Грязнов склонился над одним из распростертых тел.
Тем временем Президент застонал. Он, как потом установили врачи, был только ранен, причем ни один из важных органов задет не был.
И только около распростертого на земле мертвого тела с обезображенным лицом, одетого в «президентский» костюм, тихо плакал Слава Грязнов.
– Ладно, Слава, ничего не попишешь, – подошла к нему Романова.
Шура издала какой-то странный звук, похожий на всхлипывание, а потом, прокашлявшись, сказала:
– Но мы все-таки выполнили свой долг.
Турецкий сидел на диване и тупо смотрел в телевизор. Телевизор мешал ему сосредоточиться, да и сосредотачиваться было особо не на чем. Все кончилось. Ирина пристроилась рядом, поджав ноги и уютно положив голову ему на плечо.
Передача была из Италии, из какого-то курортного городка, название которого Турецкий забыл сразу, как только услышал. Сегодня там открывался фестиваль эстрадной песни, и вели передачу знаменитые супруги Тарантино – Клаудиа и Джованни. Зал захлопал и доброжелательно засвистел, когда они представили публике юную дебютантку свою дочь Джульетту.
«Ну вот, – уныло подумал Турецкий, – и у них, как всюду. Мама с папой поют, значит, и ребенка туда же…»
Он смотрел на экран без малейшего интереса. Девчонке было лет тринадцать-четырнадцать. Она уверенно держала большущую гитару и обещала стать красавицей, куда там некоторым гречанкам. Турецкий, впрочем, где-то читал, будто годам к пятнадцати южная красота начинает уже отцветать.
– Я хочу спеть, – решительно сказала Джульетта, – для… одного человека.
