Мой спасательный круг до него дошёл.

— Да… да! — пролепетал он, торопливо поднимаясь на ноги и отряхивая свой фрак. — Это… это мой новый реквизит! Эксклюзив! Механический скелет! Чудо имперской инженерной мысли! Полностью на паровой тяге!

Он подскочил к шкафу и быстро захлопнул дверцы, пока Костомар не успел добавить что-нибудь ещё о своих гастрономических предпочтениях. Заперев своего «ассистента» внутри, Калиостро повернулся к залу и отвесил дрожащий, но эффектный поклон.

Зал, получив объяснение, взорвался аплодисментами. Они были рады обманываться.

— Потрясающе! Как живой!

— А голос! Вы слышали? Даже голос имитирует!

— Гений! Настоящий гений!

Я медленно выдохнул, осушив бокал шампанского одним глотком.

Костомар был временно нейтрализован. Он останется в этом бархатном гробу до конца представления. Главное, чтобы он не обиделся и не решил продемонстрировать публике ещё один фокус — исчезновение двери шкафа.

Бестужев и Долгоруков, стоявшие неподалёку, смотрели на меня со смесью шока и безграничного восхищения. Я только что предотвратил скандал, который мог бы стоить иллюзионисту карьеры, а хозяину дома — репутации.

Калиостро, бледный, но счастливый, закончил своё выступление под оглушительные овации (шкаф с Костомаром предусмотрительно укатили за кулисы), и вечер снова вошёл в своё привычное русло. Гости разбились на группы по интересам, обсуждая кто фокусы, кто политику.

Я заметил, как мой новый приятель, князь Долгоруков, направился к карточному столику, где ставки были высоки, а коньяк лился рекой. Вокруг него тут же собралась шумная группа молодых офицеров, а молодой поручик Свиридов — тот самый оптимист, что спорил о здоровье генерала Мартынова — очевидно, уже сильно перебрал шампанского.

Его щёки пылали, а глаза горели юношеским максимализмом.

— … и я утверждаю, — громко, на весь зал, вещал Свиридов, — что наше командование в Туркестане действовало блестяще! Слава русского оружия!

— Блестяще проиграло три сражения из пяти и положило под пулями дикарей половину гвардейского полка, — лениво, с усталостью ветерана парировал Долгоруков. — Я был там, поручик. Видел эту вашу блестящую тактику из окопов.

— Вы порочите честь армии! — побагровел Свиридов. — Подвиг отцов!.

— Я говорю правду. А правда в том, что бездарное командование и воровство интендантов погубили больше солдат, чем вражеские пули.

— Вы… вы… — Свиридов, проиграв словесный поединок, перешёл к последнему аргументу. Он сорвал с руки белоснежную лайковую перчатку. — Вы лжец!

Хлёсткий, унизительный удар по щеке Долгорукова прозвучал в наступившей тишине как выстрел. Музыка смолкла. Разговоры оборвались на полуслове. Сотня пар глаз устремилась на них.

Вечер перестал быть светским.

Долгоруков даже не дёрнулся.