Скверный маркиз

— Где моя милая девочка Кэролайн?

— Она… за пределами Англии, на континенте…

— Но как же так… Мне осталось жить совсем немного, а я не увижу мою милую Кэролайн?

— Она бы непременно была сейчас рядом с вами, если бы знала о вашей болезни! Но у меня до сих пор нет ее адреса, чтобы сообщить ей грустные новости…

— Моя Кэролайн где-то в другой стране! Ах, Кэролайн… Все время она где-то носится — не сидится ей дома, и всегда у нее какие-то неприятности… О, ты должна помогать ей, Орелия, моя разумная девочка…

— Боюсь, она не станет слушать моих советов, дядя Артур! Вы же так хорошо ее знаете!

— Нет, станет! Обязательно станет, она должна их слушать! — настойчиво внушал ей дядюшка свою волю.

Голос у него был уже совсем слабый, но в нем звучала такая отчаянная настойчивость, словно это не был его последний наказ, а он готовился самолично проконтролировать указание. — И она должна всегда тебя слушаться! Твое воздействие на нее было всегда… благотворным… да… очень… Она менялась в лучшую сторону! Оставайся же с ней… не отпускай ее от себя… не дай ей оступиться… обещай мне!

— Обещаю, что постараюсь сделать все, как вы хотите, мой дорогой дядя Артур! — Орелия стояла на коленях возле кровати и вслушивалась в слова умирающего — голос его слабел с каждой минутой.

— Нет, ты обещай мне, что сделаешь все, о чем я тебя прошу! Иначе моей душе не будет спокойствия на том свете… Это моя последняя просьба!

— Обещаю, что сделаю, чего бы мне это ни стоило, дядя Артур!.

. — прижав руки к груди в молитвенном жесте, отвечала ему Орелия, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться. Вскоре его не стало…

Однако она не совсем ясно представляла себе, в чем суть ее обещания, которое она так пылко дала сейчас близкому ей человеку, расстающемуся с земной жизнью. Правда, у нее возникло такое чувство, будто она дала умирающему какую-то особую клятву — и что все это очень и очень важно, причем для нее же самой!

И ей показалось немного странным, что последние ясные мысли и слова дяди Артура были о Кэролайн.

Впрочем, скорее всего, он просто таил глубоко в себе те эмоции, какие испытывал к родной дочери, жизнь и поступки которой, когда она повзрослела, он очень не одобрял и не скрывал этого.