Над рекой — мелким притоком Темзы — стояла легкая дымка, переливающаяся цветными искорками от солнечного блеска, поля весело и озорно желтели цветущими лютиками, и казалось, что лошади ступают по золотому ковру, расстеленному в честь влюбленных.
По дороге они сделали остановку в придорожной гостинице, чтобы выпить домашнего сидра, а потом, по настоянию маркиза, немного отдохнули под сенью деревьев в лесу, и Орелия знала, что его пожелание отдохнуть было только предлогом: когда они спешились и привязали лошадей, она бросилась в его объятия, словно это была все та же спасительная гавань, но теперь дарованная ей навсегда…
Они сидели на стволе поваленного дерева, поросшего мхом.
— Ты счастлива, дорогая? — спросил маркиз, пропуская сквозь пальцы прядку ее волос, которую чуть шевелил ветер возле ее щеки.
Орелия взглянула на него, и он увидел ответ в ее глазах еще прежде, чем она произнесла его вслух:
— Я даже не подозревала, что можно быть такой счастливой, и хорошо бы остаться здесь навсегда, вдали от всего мира, только ты и я!
— Но раз ты со мной, тебе уже нечего опасаться и в большом мире!
— Я не то чтобы опасаюсь, но… сомневаюсь… а вдруг я тебе не понравлюсь?
— Этому не бывать! — Голос его был глубок и низок.
— И еще мне страшно, что через некоторое время тебе станет скучно со мной… Ты знаешь столько прекрасных, умных, очень талантливых женщин, а я ничего не могу дать тебе, кроме своей любви…
Маркиз, запрокинув голову, расхохотался.
— Ох, ты сразила меня наповал! Да будет тебе известно, ты очень переоцениваешь всех этих «прекрасных, умных и очень талантливых» женщин… И столько же недооцениваешь себя, моя дорогая! Ты очень многое мне уже дала, поверь! А сколько еще впереди… Ты просто сама не представляешь это себе.










