– Ничего… Я тут посижу… А Леонид Андреич небось шубы не надел, эх, молодо-зелено… Жизнь-то прошла, словно и не жил…»

Старцев расхохотался. Ах, чертенок! Откуда и как в нем возник этот несомненный талант? А если бы ко всему этому добавить образование, кругозор?

– А он из дворян, Чехов Антон Павлович? – спросил Бушкин.

– Врач… А до простых людей, видать, не спустился.

– Это почему ты так думаешь?

– Ну как же! Старика-пролетария забыл. Так написано. Надо бы малость подправить.

– Да кто ж подправит! Автор-то умер.

– Ну и так оставлять нельзя… Я вот подумаю и кое-что добавлю. Жаль только, мало я с ними, с дворянами то есть, общался. Как они меж собой беседуют, не знаю.

– Тут я тебе не помощник.

Бушкин походил по комнате, размышляя.

– Я тут как-то с одной дворяночкой познакомился. А может, и не с дворяночкой. В центре Москвы живет, свой дом. Деревянный, правда. Поэтесса она. Цветаева ее фамилия. Может, с ней посоветоваться?

– Цветаева? – удивился Старцев. – Кажется, есть такая поэтесса. Но она тебе тоже не поможет. Никто, кроме Чехова.

– Значит, самому придется, – упрямо заключил Бушкин. – Ну нельзя же, в самом деле, чтоб старика пролетария, как какую вещь, бросали. И что самое главное – в конце пьесы. Что зрители подумают? Бросай, дескать, пролетариев, а сам рви когти в Парижи там разные, в Америки.

– А ты как, Алексей, и сам бы не прочь в Париже побывать, а? – спросил Старцев.

Бушкин выпрямился, разгладил лицо, причесал волосы все теми же пятью пальцами. Снова превратился в матроса – матроса, донельзя удивленного.

– А чего это вы удумали? Или шутите?

– Да нет, не шучу. Я вот еду и тебе предлагаю.

– То-то вы за французский взялись. Неужто революция уже там назрела? – радостно спросил Бушкин. – И что же, большие там дела?

– Ну тамошние дела нас в этот раз не касаются. Съездим отвезем кое-что и вернемся. На Эйфелеву башню посмотрим.

– Что, стоит еще? Не сторговался тот тип из Гуляйполя? – рассмеялся гальванер, но тут же посерьезнел. – А как же театр, Иван Платонович? С Фирсом-то как?

– Ну, тут приходится выбирать. К сожалению.

– Может, ненадолго? – спросил Бушкин с надеждой.

– Тогда ладно. В театре скажу, дядька в деревне заболел. Поехал, мол, помочь. Дело-то, как я понимаю, секретное.

– Вот-вот! Как ты говоришь: в самую точку! – согласился Старцев.

По соседству с Большой Лубянкой, со зданием ЧК, была своя шорная мастерская. Вход сюда был строго по специальным пропускам. Здесь работали двое шорников под наблюдением чекиста в кожанке, с револьвером в кобуре.

Шорники мастерили всякого рода дорожные вещи и были умельцами из умельцев, каких отобрали со всего Подмосковья. Самое удивительное, что работали они вручную, не используя никаких машин.