Это уж точно не прислуга, думаю я. И она явно оказалась здесь не случайно.
Женщина приподнимает брови и вопросительно смотрит на меня, не произнося ни слова, ожидая, что я заговорю первой. Морщина, пересекающая ее лоб, делает ее еще более интригующей.
– Добрый день, – я чуть ли не заикаюсь, – я ищу Леонардо.
Чувствую себя так, будто вошла в церковь голой. Хотя знаю, что не делаю ничего дурного, но у меня ясное ощущение, что я оказалась не в том месте и не в то время.
– Леонардо сейчас нет. – У нее хриплый голос и сильный сицилийский акцент. Телефон, внезапно зазвонивший внутри квартиры, заставляет ее обернуться. – Извини меня на минутку, – говорит она и удаляется, чтобы ответить, оставляя дверь распахнутой.
В тот момент, когда она поворачивается ко мне спиной, я вижу нечто, от чего у меня перехватывает дыхание. На ее обнаженной спине – та же татуировка, что и у Леонардо между лопаток, странный символ, похожий на якорь… Мне становится плохо.
– Да? – говорит женщина, поднимая трубку. – Да, точно, это Лукреция. – Пауза. – О, привет, Антонио… (Это партнер Леонардо, и по ее тону очевидно, что они хорошо знакомы.) – Да, я приехала вчера…
Лукреция. Я снова смотрю на ее спину, на которой выражена истина, не разгаданная мной прежде. А сейчас она мне представляется такой ясной. Лукреция – это объяснение всему, это недостающий кусочек пазла, который я ищу с тех пор, как влюбилась в Леонардо.
Выхожу из дома и не знаю, куда идти, на меня накатывает паника, голова кружится, я чувствую, как земля уходит из-под ног. Если бы только я могла провалиться сквозь землю и исчезнуть навсегда! Мне приходится прислониться на мгновение к фонарю посреди улицы, чтобы не упасть.
Картина продолжает приобретать ясность перед моими глазами, одна за другой детали всплывают наружу, как при реставрации, и получающийся рисунок ошеломляет меня.
Теперь я понимаю, почему Леонардо пропадал на многие дни в Сицилии и не хотел, чтобы ему звонили. Возможно, он был там с Лукрецией. Вот почему иногда, когда он говорил по телефону, у него был этот странный взгляд, такой трагичный, озабоченный тенями издалека. Вот почему, когда я упоминала эту татуировку, он застывал, выстраивая между нами стену молчания. И так случалось всякий раз, когда я пыталась узнать что-нибудь о его личной жизни. И, конечно, поэтому с первого же дня он не велел мне влюбляться – он уже принадлежал другой.
Из-за спешки сталкиваюсь с женщиной с ребенком на руках, но продолжаю идти, опустив голову, не извинившись. Леонардо сошел с мотоцикла и идет за мной, его шаги гулко отдаются на мощеной мостовой. Я не должна оглядываться, не сейчас.
– Элена! – кричит. Повторяет мое имя три-четыре раза, может, и больше.
