Бабуся покрутила головой, повела плечами, шевельнулась.
Она смущённо поблагодарила меня, я сказал «пожалуйста» и пошёл мыть руки.
Цыпочка засобиралась и вызвалась подбросить гостей: сосед наконец-то разгрёб половину завалов на дороге – по краешку можно проехать.
Пока прощались на крыльце, сиротка резвилась с боа.
Собака восприняла это по-своему, выхватила игрушку и утащила под дом.
Все запричитали, особенно сиротка с родной бабусей. То нос воротили, а теперь переживают.
Вскоре собака вернулась.
Мы с ней до конца команду «принеси» не выучили.
Уносить она умеет, а приносить нет.
Сиротка завопила так, что даже тупой бы сообразил – без боа она ни с места.
Поминая добрыми словами час, когда мне пришло в голову купить этот злополучный аксессуар, я встал на карачки.
Земля была холодна, пол низок. Тесноту усугубляли гвозди, торчащие сверху из досок.
Поводив лучом, я обнаружил розовый комок. Боа выглядело будто улика на месте зловещего преступления.
Я выключил свет – ничего не видно.
Посмотрел на свою руку – нет руки.
Ничего нет – сплошная тёмная материя.
Очень практичная ткань: никакая грязь на ней не заметна и самой её тоже не видно.
Без света стало страшно. Со светом видишь всякие странные колыхания, жуткие тени, а без света ничего не видишь, и всё равно страшно.
Ничего нет, а страшно.
Потому что мерещится.
Микробы в голове рисуют образы. У них фантазия, а мне отдуваться.
Снова включив фонарь, я дополз до боа, собрался уже выбираться и тут кое-что заметил.
Знакомое, но забытое, не представляю как здесь оказавшееся.
Копыто и сустав до колена.
Этих ног когда-то было четыре.
Принадлежали ноги белому коню.
Настоящему белому коню.
Дедушка привёз из Германии.
Он рассказывал, как они заходили в дома и брали что нравится.
Ему ничего не нравилось: ни часы, ни фарфор, ни кольца. Платки шёлковые он на голову не повязывал, шубы бюргерские на плечи не накидывал. Сердце его было холодно, пока он не оказался в одной детской.
В той детской стоял белый конь.
Белый конь, набитый соломой.
Немцы взяли коня, выпотрошили, обработали раствором, натянули на каркас, набили соломой и приспособили на радость маленькому арийцу. Хорошо, если конь скончался своей смертью, а не был умерщвлён ради нужд детской промышленности Тысячелетнего Рейха.
Моё знакомство с конём состоялось спустя три с лишним десятка лет после описанных событий. Конь предстал передо мной уже весьма потрёпанным, побитым молью и навидавшимся.
Бабушка нет-нет, а упрекала дедушку в столь нелепом выборе трофея. Другие мебель привезли, картины, швейные машинки, а эта кляча на что?
Дедушка не унывал и подсаживал меня в седло.
Я обхватывал ножками шишковатые бока и кричал «ура», предпочитая, впрочем, ползать возле копыт.
