Один за другим, мне нанесли визиты сначала соседи, а потом и вовсе незнакомые дамы и господа — всё очень вежливо, ненавязчиво, с пожеланиями доброго новоселья и советами, как получше обустроить дом. Потом полетели письма — приглашения на чай, на обед, на прогулку, на праздник или именины. И везде мне — тоже очень ненавязчиво — представляли молодых людей, которые вели себя так галантно и услужливо, будто я была принцессой крови. Но все это будто проходило мимо меня.
Да, жизнь стала такой, о какой можно было лишь мечтать. Но мне она казалась не настоящей. Словно я сплю и никак не могу проснуться. И сон — совершенно безрадостный, монотонный, серый. В котором совсем нет белизны и сверкания зимы. Как будто Бефана приехала в город, оставив сердце и чувства там — в мрачном замке на холме.
А спустя две или три недели приехал особый гость. Вернее, гостья. Дворецкий объявил о прибытии госпожи Антонелли, и я, собиравшая в гостиной букет из свежих цветов, купленных в королевской оранжерее, попросила поводить ее в комнату.
Мачеха приехала одна, и сразу же цепким взглядом окинула мое новое платье — голубое, в северную клетку, с отложным воротником из кружев, сама простота которого говорила о его цене.
— Смотрю, тебя выставили, но заплатили за услуги щедро, — сказала мачеха без приветствия. — Значит, ты понравилась колдуну.
— Да, заплатили щедро, — сказала я ровно.
Что-то произошло в моей душе, потому что в этот раз колкости мачехи не достигали соей цели. Я смотрела на нее — на совершенно чужую женщину, почти незнакомую, и не чувствовала ничего. Ни злости, ни раздражения, ни обиды. Только усталость и желание поскорее выяснить, в чем причина приезда, и расстаться. Лучше бы — навсегда.
Госпожа Кларисса презрительно фыркнула, огляделась, и вдруг ее губы задрожали, а сама она заплакала, уткнувшись в платок. Я видела, что она стыдится этих слез, но ничего не может поделать. Усадив мачеху в кресло, я поднесла ей воды и стояла рядом, ожидая, когда она немного успокоиться. Я сразу поняла, что ее слезы не имели отношения к неприятностям с моим отцом или братом. Это были совсем другие слезы — завистливые, злые.
Наконец, поток иссяк, и мачеха, энергично высморкавшись, бросилась в наступление:
— За что вам это? — сказала она, злобно глядя на меня покрасневшими глазами. — Тебе и твоей матери? Все вам, все для вас! А вы даже не делаете ничего, как были чистенькими, так чистенькими и остаетесь! А тут…
— Что-то не так с Мелиссой? — спросила я медленно.
— Все не так! — взвизгнула она. — Ей плохо! Очень плохо!
— Мне очень жаль. Надеюсь, она здорова? И все не слишком серьезно?
— Для матери нет большего наказания, чем когда ее дочь несчастна! — выпалила мачеха.
