Дадим и им блеснуть свои красноречием…

Мой дед, Игнаций Качковский, был офицером армии Наполеона. Вместе с ней, он ушел в 1812 году в поход против России, где и остался лежать под Малоярославцем. А в Париже у него остались жена и сын, Анджей Качковский, мой будущий отец.

Отец пошел по стопам деда и тоже стал офицером. После двух ранений в Северной Африке его отправили лечиться на родину, в Париж. Тогда же он женился на моей маме, и у них родились сначала я, а потом и моя сестра. Но когда в 1830 году началось Ноябрьское восстание в Польше, он, несмотря на ранения, уехал воевать с русскими, где погиб в битве при Остроленке.

Как потом рассказал один из его сослуживцев, его попросту бросили на поле боя. Когда его наконец подобрали русские, было уже поздно что-либо сделать, хотя они и попытались. Умер он не от ранения, а от того, что его при бегстве затоптали копытами обезумевшие от страха уланы.

Хоть маме деятели эмиграции и обещали назначить пособие за погибшего отца, ни сантима она так и не увидела. Зато получила небольшую пенсию от французского государства, как вдова офицера, раненного во время боевых действий.

Тем не менее средств постоянно не хватало, и маме пришлось продать дом на окраине Парижа и переехать в один из пригородов, а также открыть швейную мастерскую, где ей помогала сестра. После этого у нас появились хоть какие-то, но деньги, и меня отправили в школу.

Через несколько лет мама вышла замуж за какого-то польского поэта. До свадьбы он дарил ей и нам подарки, обещал составить мне протекцию в будущем при поступлении в высшее учебное заведение, уверял маму, что его поэзия столь гениальна, что ей не придется работать.

Но не успели они пожениться, как мне было объявлено, что на мое дальнейшее обучение денег нет.

Мне было шестнадцать лет, и я пошел служить в армию по контракту, став зуавом. После ранения в Алжире я ушел в запас в чине сержанта. Но когда я приехал домой, то обнаружил, что мама до сих пор работает, сестра ей помогает, а ее новый муж лишь лежит на оттоманке и пишет стихи. Более того, и у мамы, и у сестры на лицах были свежие синяки, а на сестру ее «папочка» бросал столь откровенные взгляды, что я заподозрил худшее. Но стоило мне лишь открыть рот, чтобы возмутиться, как «великий поэт» попросту выгнал меня из дома, а мама присовокупила, что больше я ей не сын.

Какие-то деньги у меня оставались, и я решил не спешить с поиском службы. Память отца и жгучее желание отомстить русским привели меня в «Коло Польске», кружок, созданный генералом Людвиком Мерославским для подготовки новой освободительной войны с азиатскими варварами. Через два-три месяца ко мне подошел некто Михал Коморовский и попросил меня остаться после одного из собраний.