Я только участница представления в зале Фейдо.

– Это ему хорошо известно, – вздохнул Аркадиус, – тем более что поступили и другие предложения и он знает об этом. Пикар хотел бы видеть вас в Опере, в знаменитых «Бардах», которые так нравятся Императору, а Спонтини, в свою очередь, ссылаясь на ваше итальянское происхождение, настойчиво просит выступить с итальянцами в «Севильском цирюльнике» Паэзиелло. Наконец, в салонах…

– Хватит! – раздраженно оборвала Марианна. – Сейчас я и слышать не хочу разговоры о театре. Я не в состоянии заниматься постоянной работой… и в дальнейшем ограничусь, пожалуй, только концертами.

– Мне кажется, – вмешалась Фортюнэ, – лучше оставить ее в покое. Она до того издергана…

Она встала, сердечно обняла подругу, затем добавила:

– Ты в самом деле не хочешь прийти ко мне сегодня вечером? Уврар приведет женщин и несколько интересных мужчин.

– Право же, нет! Кроме тебя, я не хочу никого видеть, особенно людей веселых. Будь здорова!

В то время как Аркадиус провожал м-м Гамелен до кареты, Марианна бросила на пол подушку и, устало вздохнув, села на нее против огня.

Ее знобило. Может быть, представляясь больной, она и в самом деле заболела? Но нет, это только ее сердце, угнетенное сомнениями, беспокойством и ревностью, было больным. Снаружи наступала ночь, холодная и дождливая, настолько соответствовавшая ее настроению, что она даже с каким-то удовлетворением смотрела на темневшие из-за золоченых занавесей окна. Какой смысл говорить с нею о работе? Подобно птицам, она могла по-настоящему петь только с легким сердцем. Кроме того, она не имела желания попасть в тесные, зачастую очень жесткие рамки оперного персонажа. Да и, может быть, у нее не окажется подлинного актерского призвания? Сделанные предложения не прельщали ее… хотя, возможно, одно отсутствие любимого человека вызывало у нее отвращение ко всему.

Теперь ее взгляд поднялся к большому портрету над камином, и снова молодая женщина ощутила озноб. В темных глазах изящного офицера ей вдруг почудилась какая-то ирония, окрашенная презрительной жалостью к сидящему у его ног разочарованному существу. В теплом свете свечей маркиз д'Ассельна, казалось, вырастал из туманной глубины холста, чтобы пристыдить дочь за то, что она недостойна его, впрочем, как и самой себя.

И такой явственной была речь портрета, что Марианна покраснела. Словно против своей воли молодая женщина прошептала:

– Вы не сможете понять! Ваша любовь была для вас такой естественной, что разлучившая вас смерть показалась, без сомнения, логическим продолжением и даже воплощением этой любви в более превосходной форме. Я же…

Легкие шаги Аркадиуса по ковру прервали защитительную речь Марианны.