Он удивленно покачал головой:
— Прямо какая-то, туды его в качель, научная фантастика. Да, Хедстрём, чего только не услышишь. Должен сказать, что мы провернули чертовски хорошую, прямо-таки выдающуюся работу. Шеф полиции Гётеборга лично звонил мне вчера и благодарил за исключительно толковое руководство делом. И мне не оставалось ничего другого, как с ним согласиться.
Патрик не очень хорошо понимал, что же в этом деле особенно толкового и выдающегося, — ведь им так и не удалось спасти жизнь девушки, — но предпочел воздержаться от комментариев. Некоторые вещи приходится принимать такими, какие они есть, и тут уж — старайся или не старайся — ничего не поделаешь.
Последние дни дались очень тяжело, работа была, можно даже сказать, горестная. Патрик плохо спал, его мучили кошмары после того, как он прочитал записи в блокноте Йоханнеса. Эрика беспокоилась, кругами ходила вокруг него, но он чувствовал, что и она по ночам тоже не спит, а лежит и ворочается. Но он почему-то не решался открыться ей. Ему казалось, что он обязан перебороть это внутри себя.
Раньше, когда он чувствовал, как ребенок толкается в животе Эрики, у него пробуждалось теплое, радостное чувство, а сейчас это чувство притупилось. Он размышлял о том, что ему внезапно напомнили, как опасен этот мир, какими жестокими могут быть люди или какими они могут быть психами. Как он сможет защитить своего ребенка от всего этого? В результате он начал отстраняться от Эрики и ребенка, отстраняться, чтобы избежать риска того, что в один прекрасный день ему, может быть, придется пережить ту боль, которую он видел на лицах Бу и Чёштин Мёллер, когда стоял перед ними и с комком в горле говорил: «К сожалению, Ени мертва». Как может человек пережить такое горе?
По ночам в самые мрачные минуты Патрик на полном серьезе подумывал о том, чтобы уехать — побросать в сумку кое-какое барахлишко и драпануть. К чертовой матери, куда подальше от ответственности и обязанностей, бежать от риска того, что любовь к ребенку превратится в оружие, которое будет сдавливать ему виски, медленно сжимая все сильнее и сильнее. Он, всегда такой надежный и порядочный, в первый раз в своей жизни серьезно думал о том, чтобы наплевать на долг и трусливо удрать. И вместе с тем Патрик знал, что теперь Эрика нуждается в нем больше, чем когда-либо. Вдобавок еще Анна вернулась с детьми к Лукасу, и спокойствия это Эрике не прибавило. Патрик это знал, но все же не осмеливался раскрыться ей.
Перед ним сидел Мелльберг, его губы шевелились. Патрик прислушался.
— Да, я не вижу совершенно никаких причин, почему бы нам не запросить побольше средств при следующем распределении бюджета, особенно принимая во внимание тот вклад в общественную безопасность, который мы…
«Бла-бла-бла», — подумал Патрик.
