Думала о том, что произошло сегодня, и про вчерашний «бенефис» Глафиры Сергеевны в Министерстве культуры, и о том, как удивительно устроена жизнь, а в одной семье соединяются такие разные люди – те, кто полностью поддерживают решение Глафиры Сергеевны, и те, кто считает личной трагедией то, что коллекция ушла государству.

И, конечно, она думала о Григории. Ну а о ком еще?

О том, что этот сильный, волевой мужчина почему-то все время от чего-то бежит – то от давящей на него необходимости заниматься наукой, – в «поле», в тундру, в леса-моря, в суровый мужской труд с элементами экстрима на уровне жизни-смерти. То от обвинений в смерти деда, то от себя самого.

Интересно, от чего он бежит сейчас, так старательно оберегая свою холостяцкую свободу и имидж вечного странника?

И почему он бежит от нее?

– Гришенька, – тихим голосом позвала Глафира Сергеевна.

Она проспала пару часов, а когда проснулась, Евгения Борисовна померила больной давление, пульс и сердцебиение и дала прописанных доктором пилюль. Гриша помог бабуле устроиться на кровати поудобней – сидя, потому что все дружно постановили, что лучше ей сегодня вообще не вставать. Позже Женя принесла обед на подносе, но Глафира Сергеевна есть не очень хотела, капризничала, и Григорий решил действовать лучшим воспитательным способом, то бишь личным примером – придвинул к кровати журнальный столик со стулом и пообедал вместе с бабушкой.

После они обсудили утренний «наезд» родни, но исключительно в ироничном ключе, с удовольствием посмеявшись, и Вершинин несколько раз брал с бабушки слово, что из-за такой комедии она расстраиваться не станет. Расстроилась или нет, непонятно, но вскоре после чая с медом снова уснула, на этот раз надолго.

Вершинин сидел у темного окна и при свете небольшой лампы, специально прикрытой Женей платком с одной стороны, чтобы не светила на спящую бабулю, читал статью в научном журнале, который дал ему после защиты диссертации академик Миронов, друг деда Петра. Интереснейшая статья, да и журнал свежий, еще в Россию не попавший, переданный академику коллегами из Германии.

– Да, бабуль, – отозвался он, откладывая журнал и поспешив к кровати.

– Посиди рядом, – попросила она.

Он сходил за стулом, поставил его поближе, сел и взял ее ладошку в руки.

– Ты как себя чувствуешь? – все так же тихо спросил Григорий.

– Да что мне, Гришенька, теперь-то сделается? Время мое пришло, вот и сдаю позиции. Все так, как и должно быть. Ты не пугайся за меня и не расстраивайся. Пора мне, Петенька ждет, да и я по нему стосковалась уж как.

– Ба, не нравятся мне эти твои речи упаднические! – нахмурился Вершинин.

– Да ну, Гриша, – махнула она на него рукой. – Ты сам-то горе себе не придумывай, это естественный круговорот жизни.