В просвете между двумя оскаленными головами торчит кто-то до невозможности высокий; на самом деле его вытолкнуло на поверхность, а ноги земли не касаются. Он кривляется, дергается, как кукла на веревочках, и вдруг проваливается и исчезает. Навсегда. И снова тишина, окутанные зеленью лица, сразу холод и духота. Это сзади – крики и брань, а здесь тихая, грязная, безнадежная смерть.

Сюзерен ничего не знает, остальные ничего не делают. Почему Рокслей не разгонит толпу, у него же полно людей? А Морен?! Он же знает, что такое бунт!

Часы Святой Терезы медленно, издеваясь, отбили пять, семь, одиннадцать раз.

Святой Алан, куда все они смотрят!.. Смотрят? Спят они! Иноходец, Дуглас, Спрут, Карваль, а Борн был и ушел... Через час он сменит Мевена в приемной Альдо, а вечером пойдет к Марианне как ни в чем не бывало. А на галерее болтают, пьют грог, ждут, когда внизу выпьют все вино и растащат все подарки. Неужели Джеймсу никто не доложил, что творится на подходах к площади?!

Губы и язык пересохли, а ноги окоченели. Ричард отдал бы все на свете за глоток грога, но не было даже снега. Безжалостное небо радостно сияло, и в нем кружились белые праздничные голуби.

Будь проклят этот праздник, будь проклят недоумок Кракл, придумавший согнать всех в Дору. И будь проклято отвратительное, тупое стадо, затягивающее в смерть!

Слева что-то грохнуло, расколов вязкую одурь. За первым ударом последовал еще один. И еще! Глухие раскаты сплетались с криками, вышина клубилась потревоженными стаями и черным дымом, горячий, пахнущий пороховой кислятиной ветер сорвал тошнотворную муть и стих, но вопли не смолкали. Толпа качнулась назад, сжимая и давя еще сильнее, хоть это и было невозможно.

То ли спавший, то ли потерявший сознание горожанин в синем сукне распахнул бессмысленные глаза и заорал: «И приидет судия, и будут очи его исполнены света небесного!» Громко заплакала девушка с утиным носом, и Ричард понял, что может шевелить рукой.

Тело само извернулось, вырываясь из смертного покоя, рядом ворочались, переводили дух, трясли головами живые и валились под ноги лишившиеся опоры мертвецы. Дик споткнулся обо что-то толстое и мягкое и едва не упал, спас измазанный рвотой толстяк, в которого юноша вцепился, не соображая, что делает.

– Грабят! – визгливый, глупый вопль окончательно прогнал оцепенение, Ричард с отвращением отдернул руку и, выставив плечо вперед, принялся пробиваться туда, где смерть перетекала в жизнь.

Пережитый ужас требовал выхода, и юноша неистово распихивал отвратительных, грязных тварей, едва не уволокших его в Закат. Ему что-то кричали, но Дикону было не до ругани, он не мог оставаться среди этого сброда! И еще очень хотелось пить. Нет, не пить, сначала он сорвет с себя провонявшие, гадкие тряпки и смоет грязь, в которой тонул.