Ты видел это, до того, как привел нас сюда. Наш покой в твоих руках.
— Прошу прощения, что тревожу тебя в столь поздний час, царевич Пирр, — он улыбается самой приветливой из своих улыбок.
— Я не сплю, — отвечает Пирр.
— Как удачно. Немудрено, что ты успел совершить более, чем мы, все остальные.
Пирр смотрит на него, чуть сощурившись — он не уверен в том, что над ним не смеются.
— Вина? — Одиссей поднимает бурдюк.
— Пожалуй, — Пирр указывает подбородком в сторону двух кубков. — Оставь нас, — говорил он Андромахе. Пока она собирает одежду, Одиссей разливает вино.
— Что ж, ты должен быть доволен тем, что совершил здесь. Герой в тринадцать лет — немногие могут так о себе сказать.
— Никто не может, — голос холоден. — Что ты хочешь?
— Боюсь, привело к тебе редкое для меня чувство вины.
— Завтра мы отплываем, и позади оставляем множество погибших греков. Все они похоронены как должно, и их имена остаются на могилах в память о них. Все — кроме одного. Я не больно благочестив, но мне не слишком нравится думать о блуждающих среди живых душах мертвых. Хочется, чтобы на моей совести не оставалось таких бесприютных душ.
Пирр слушает, губы его кривятся в привычном неодобрении.
— Не могу назваться другом твоего отца, как и он не был моим другом. Но я восхищался его искусством и считал его великим воином. За десять лет человека узнаешь, даже если особо не желаешь того. Могу сказать, что не верю, чтобы он желал для Патрокла забвения.
Пирр натягивается струной. — Он так и сказал?
— Он просил, чтобы их прах соединили, просил, чтобы они были погребены вместе. И думаю, мы можем сказать, что да, таковой была его воля. — Впервые я благодарен остроте его ума.
— Я его сын. И лишь я буду решать, чего на самом деле жаждет его душа.
— Для того я и пришел к тебе. У меня нет на это права. Я лишь честный человек, который ратует за благое дело.
— Разве благо — то, что слава моего отца умалится? Запятнается простолюдином?
— Патрокл не простолюдин. Он был рожден царевичем и изгнан. Он храбро сражался в нашем войске, и многие восхищались им. Он убил Сарпедона, второго после Гектора.
— В доспехах моего отца и овеянный его славой. Сам по себе он никто.
Одиссей склоняет голову. — Верно. Но слава странная вещь. Некоторые достигают ее после смерти, тогда как слава других после их смерти исчезает. Тем, что восхищает одно поколение, гнушается следующее. — Он разводит руками. — Нам не дано знать, кто преодолеет всесожжение памяти. Кто может это знать? — Он улыбается. — Возможно, когда-нибудь и я стану знаменит. Возможно, более знаменит, чем ты.
Одиссей пожимает плечами. — Нам не дано знать. Мы всего лишь люди, трепещущие на ветру огоньки факела. Те, что придут следом, вознесут нас или же низвергнут, как пожелают.
