Поднимает ее, осматривая, но даже я, сидя на капоте машины, вижу, что она пуста. — Чертовски идеально.

На этот раз он кидает бутылку через забор, швыряя ее изо всех сил. Она вращается, прежде чем исчезает в темноте, приземляясь бог знает где.

Я не могу пошевелиться. Мне отчаянно хочется вскочить и убежать подальше от этого ужасного момента, но мои предательские конечности не подчиняются. Половина меня все еще безмолвствует на эндорфинах, все еще чувствует его руки на коже и в волосах, его язык у меня во рту, его неистовое дыхание обдувающее мои щеки. Другая половина меня оскорблена тем, как легко он отмахнулся от меня.

Эти слова звенят у меня в ушах. Я буду слушать их на повторе до своего тридцатипятилетия. Последние пять минут официально войдут в историю, как самые лучшие и самые худшие моменты моей жизни.

Дэш не смотрит на меня. Он прищуривается в сторону дома, словно здание — это мираж, поднимающийся из темноты, и парень пытается решить, действительно ли оно там или нет.

— Тебе лучше спуститься. Есть вещи, которые сойдут с рук мне, но определенно не сойдут тебе. Если Пакс увидит тебя там, последствия не заставят себя долго ждать.

Застыв от смущения, я соскальзываю с капота и опускаюсь в траву. Мне нужно пройти мимо парня, чтобы уйти. Я оставляю между нами столько пространства, сколько позволяет машина и забор из колючей проволоки, но этого недостаточно. Дэш хватает меня за запястье.

— Дело не в том, что я не думаю, что ты горячая. — Его голос холоднее могилы. — Мы просто из разного теста, Карина. С этим ничего не поделаешь. Давай. Тебе лучше уйти.

На моем лице появляется выражение ужаса. Должно быть, я выгляжу жалко, и мне требуется вся моя сила воли, чтобы не заплакать. У меня нет никакой надежды передать то же холодное пренебрежение, с которым он относится ко мне, поэтому я, наконец, поступаю правильно и следую самому важному правилу Олдермена. Я вырываю запястье из его хватки и бегу.

Если бы только «Файрберд» был подальше. По крайней мере, тогда я могла бы раствориться в темноте, скрыться из виду, и Дэш не увидел бы, как я вожусь с дверной ручкой онемевшими, бесполезными руками. Не услышал бы мой сдавленный вздох страдания, когда мне, наконец, удается открыть чертову дверь и завалиться на водительское сиденье. И он не услышал бы моего удивленного вскрика, когда я понимаю, что рядом со мной кто-то сидит.

— Похоже, все прошло не очень хорошо.

— Твою ж мать! — Я прижимаю руку к груди, пытаясь отдышаться. Сердце бешено колотится, тело дрожит. — Прес, ты меня напугала!

— Полагаю, после той небольшой стычки ты хочешь вернуться домой? — шепчет она.