Путь ярости

Обложили, демоны! Федор Николаевич чуть не захлебнулся от злости. Из своей половины выскочила напуганная Василинка, прижала руки к груди.

– К себе иди! – взревел Мозиляк. Действительно, нечего тут любоваться на мужские игры. Дочурка попятилась, умчалась, заперлась. Федор Николаевич, скрепя душу, бросился к себе в комнату. И куда подевался терзающий с ночи радикулит? Он вытащил из-под кровати завернутую в плед двустволку, коробку с патронами. Ладно, твари, посмотрим, кто кого… Доделаем, что отцы недоделали! Он переломил ружье, вставил патроны. Подошел к окну, распахнул его.

Ополченцы продолжали долбиться в ворота, и терпение у них иссякало. Истошным лаем заходился Джейсон, вертелся на цепи вокруг будки. Жаловался «оператор» – теперь придется урезать запись, не отправлять же журналюгам этот позор! За высоким забором их не было видно. Мозиляк выпалил из двух стволов по калитке. Пули расщепили, порвали доски. Ополченцы разлетелись кто куда. Закричал от боли их товарищ, пуля оторвала ему два пальца правой кисти. Разбился телефон с недоделанным «репортажем». Злая очередь прошила калитку. Ее выбили ногой, и бегущий первым швырнул гранату. Она рванула посреди двора, все пространство заволокло дымом. Скулила, ползая в пыли, раненая собака. Ополченцы бросились к дому. Мозиляк выстрелил еще два раза, промахнулся. Ополченцы увидели его в окне, стали поливать огнем второй этаж. Федор Николаевич отступил в глубину комнаты. Окно на глазах превращалось в решето. Ополченцы уже топали по дому. Он перегнулся через перила, выстрелил. В ответ наверх полетела граната. Он успел шмыгнуть за угол. Взрывом расщепило половицы, покорежило стены. Но проход остался. Визжала дочь в своей комнате. Федор Николаевич отступал по короткому коридору, стрелял просто так, лишь бы не подходили.

– Василинка! – Обмершая от страха дочь высунула нос, он схватил ее за волосы, выволок в коридор. – Живо на чердак!

Она, подвывая, бросилась по короткой лестнице. А он стоял у ее подножия, бил наобум, сдерживая напор ополченцев, пока не обнаружил, что осталось только два патрона. Грузно отдуваясь, Федор Николаевич полез наверх, выбрался на чердак, захлопнул крышку люка. Особой обстановки наверху не было, только склад древесины.

Василинка забилась в угол, сжалась в комочек, жалобно стреляла глазами.

– Папа, папа… Что же делать? Давай сдадимся, а? Может, не убьют, пожалеют? Папа, мне страшно…

Может, и не убьют, пожалеют. Он был вне себя от возбуждения, от злости. А внизу вдруг стало тихо, ополчение совещалось. Потом молодой голос прокричал:

– Эй, упырь, выходи! Не тронем! Дочь отпусти, на хрена она тебе? Она же ни в чем не виновата! Выходи, говорю!

– Ждем минуту! – выкрикнул второй.