Его мышцы вспомнили работу, проделываемую когда-то сотни раз, не подвели, он удачно приземлился, только чуть не докрутив и коснувшись кончиками пальцев рук пола для подстраховки. И они, за исключением двоих, повторили. Это уже даже немного разозлило Бирюкова.

Потом он демонстрировал удары, броски, роняя их на жесткий пол — матов нигде не было видно, какая-либо подстраховка, какое-либо облегчение не входили в правила их жестких, предельно серьезных игр. Они и захваты делали по-настоящему, жестко, цепко, и удары наносили в полную силу, почти не сдерживая себя.

Бирюков чувствовал, что им еще недостает того полного, совершенного автоматизма, который наработался у него за долгие годы тренировок, но он чувствовал и другое — как быстро они схватывают, запоминают, как гибки, чувствительны, неутомимы их мышцы. Да, таких учеников у него сроду не было. Да что там учеников — он не мог быть уверенным в исходе поединка, случись ему сразиться с любым из них по-настоящему, так, чтобы поединок этот решал, кому выжить, кому уцелеть, а кому погибнуть: бесконечная решимость исходила от этих людей, несокрушимая уверенность. Где-то и когда-то они уже проверили себя — не на спортивных, разумеется, соревнованиях.

После занятий — а занимались они, как выяснилось, три с половиной часа — Бирюков мылся со всеми в душевой, чувствуя, как ноют и саднят ушибы и ссадины, но одновременно ощущая предельный душевный комфорт по той причине, что опять-таки все молчали. Он вдруг отчетливо вспомнил, как болтали, захлебываясь от щенячьего восторга, все его прежние ученики, как донимали они его глупыми и назойливыми вопросами: вот я уже столько занимаюсь, а у меня этот удар почему-то не получается, а у меня вот тут раньше болело, а теперь не болит, а что будет, если Ояма подерется с Мохаммедом Али.

А этим говорить было, очевидно не о чем, они или знали все обо всем, включая и друг друга, либо не хотели тратить энергию и время на бесконечные глупые выяснения того и сего. Нет, компания эта Бирюкова определенно устраивала, хотя зверюги, конечно, с ними в спарринге зевать нельзя — живо что-нибудь сломают.

Потом молчаливый молодой человек подвез его поближе к дому, и Клюев только бросил на прощанье: «Я тебе позвоню завтра, Николаич».

Клюев позвонил на следующий день и пригласил Бирюкова, как он выразился «на прогулку» в субботу, то есть, еще через день.

«Прогулка» заняла около трех часов, причем преодолели они (теперь в группе было пятеро) за это время никак не меньше двадцати пяти километров. Маршрут показался Бирюкову несколько странным — он пролегал поблизости от новой застройки, расположенной в степи у гряды небольшого леса.

— Нувориш-таун, — обронил Клюев, глядя на скопление строений.