Потом артельного манила молодая бабенка, манила за дырявую занавеску, отгораживающую часть кирпичного лаза… Такую похоть творили за теми занавесками, что хоть святых из Кремля выноси!

Так весело прошел месяц, когда дьяк Бардыев, ведший все записи по стройке, с изумлением отметил, что шестьдесят артельных, подрядившихся ставить башню, должны жидам сто сорок пять рублей с полтиною! За водку и непотребные утехи! Должны весь свой артельный расчет за башню и за кирпичи! Сто сорок пять рублей с полтиною представляли собой треть того числа, кое Русь когда-то платила в дань улусу Джучи!

Бардыев избесился и лично, без уведомления, ворвался с жалобой в деревянный еще царский дворец.

Сначала дьяк и царь орали друг на друга. Потом оба стали орать Ивашку Пронина – палача. Кое-как доорались… Тот приперся в стельку пьяный, но с топором.

А семнадцать кремлевских попов тут же подали митрополиту Кирьяну общую грамоту. Мол, «творят жиды не только скотство и похабство блудодейного свойства, а отбивают от Церкви народ, заставляют его учить молитвы на ерихонском языке и верить в единого Бога, именем Ягве». Святотатство!

Митрополит Кирьян подал тот донос Ивану Третьему на царской исповеди.

Тот брезгливо прочел поповскую скоропись и молвил:

– Ересь жидовстующая!

И мотнул головой старшине вятских головорезов, в этот сезон стоящих в охране Москвы.

Вятский старшина радостно и стремительно махнул по полу длинным светлым чубом и вышел в сени. Оттуда донесся его матерный мордовский ор, сдобренный русскими командами. Царь Иван Третий на этот ор поощрительно улыбнулся и порвал жидовский счет, поданный дьяку Бардыеву на артельных.

Тех шестерых старцев с нечесаными волосами, что молились в арбе над большой книгой, вятичи за половину часа огородили смоляным срубом, и сруб тот подожгли.

Пока он горел и исходил запахами дерьма и человечьего мяса, вятские головорезы из щелей и кирпичных пролазов выгоняли и старых, и малых пришлецов, то есть баб и дитят. Мужиков с собой эти трусы по странам не возили. Берегли.

Выгнали из щелей число в триста душ, и тотчас без разбору погнали на Алтуфьевский взвоз, а потом низом, низом, на гиблый северный тракт. И гнали так до зельцовского погоста, каковой с тех пор зовут Юдиным городком…

Черноволосое бабье, правда, через девять месяцев наплодило светленьких детей.

Потомков тех самых каменщиков. Но Иван Третий, не терпевший кровосмешения, не велел тех выблядков вносить в государев реестр. С тех пор женское население Юдино ходит за скотом, а мужское поголовье отбывает бессрочную каторгу на Волоке Ламском. До тридцати годков мало кто доживает на гиблом этом волоке…

Теперь нужно бы понять – зачем царь Иван упрятал англицкого капитана в юдинскую дыру.