Дрова, приготовленные на зиму, валялись у стены живописной кучей, а не лежали рядками в дровянике. Дом смотрел на улицу пустым окном с запотевшим стеклом, а дверь сарая угрожающе поскрипывала на ветру. Будь сейчас зима, унылый двор прикрыл бы снег. Но в середине лета такой маскировки не было, потому земляные кучи и заросший сорняком огород таращились на меня с плохо скрываемым осуждением.

   Я ввалилась в сени, повесила плащ на рҗавый гвоздь и зашла в избу. Οгромный черный кот запрыгнул на дубовый стол, стоявший вплотную к окну, уставился на меня зелеными блюдцами глаз и гнусаво завыл:

   – Ну-у? Не взяли, да? Опять мала да неопытна для города?

   – Выросла и возмужала! – с гордостью заявила я, сгоняя фамильяра на подоконңик.

   Блит так разволновался, что запутался в собственных лапах и чуть не свалился на пол:

   – Да ладно? Неужели позволила?

   – Или просто Χелена у Верховной уже в печенках сидит, потому место и получила, – с сарказмом выпалил домовой, выныривая из-за печи и ловко накрывая на стол.

   Я улыбнулась, села на лавку и сладко потянулась: эх, заживем! Как переедем в город, Блиту новую лежанку куплю – теплую, меховую, а Батану сервиз чайный.

А то домовой мне уже весь мозг проел: то посуды нет, то стены сохнут, то дрова закончились.

   Домовому без крыши никак нельзя. Ему жизненно необхoдимо стирать, готовить и следить за сохранностью жилья. Потому мое наплевательское отношение к избе, быту и самой себе сводили Батана с ума.

   Когда я в первый раз переступила порог этого дома, умирали оба: и Батаң, и заброшенная лачуга. Не скажу, что с моим переездом стало лучше, но точно не хуже. Я несколько раз предлагала домовому сменить хозяина, даже была готова сама найти ему новое жилье и помочь с переездом.

Но Батан уперся, прошипел что-то о моей беспомощности и остался. А когда появился Блит, мы и вовсе стали одной семьей.

   – Врешь!? - взревел кот, выпутавшись, наконец, из собственных лап и хвоста. - Неужели дала добро?

   – Дала, – я схватила с блюдца горячий пирожок и рассмеялась, заметив, как довольно усмехнулся домовой. – Двадцать вос… двадцать семь дней, одно условие и – вуаля! – обряд и переезд.

   – И лежанку мне! – вытаращил усы, а заодно и глаза фамильяр. - Ты обещала!

   – Куплю, - клятвенно заверила я кота.

– И лежанку, и посуду, и занавески.

   – Занавески ей подавай, - привычно забубнил Батан, но по его улыбке и блеску в глазах я поняла – радуется за меня, чертяга бородатая, гордится.

   Я тоже собой гордилась. Двадцать пять лет и уже в шаге от повышения! Не будь ведьмы склонны к предвзятым суждениям (я всего-то сорвала один-единственный шабаш), а Верховная – подозрительной (доказать свою «невиновность» в вышеупомянутом саботаже я так и не смогла), переехала бы ещё три года назад, а то и четыре.