– Но кажется, дьявол оборачивается черным жеребцом, верно?
– Да, – подтвердил Алек, – огромным вороным жеребцом, который мчится так же быстро, как мысль от мужчины к девице.
Он добросердечно улыбнулся Джейми и собрался уходить.
– Короче говоря, – добавил он, подмигнув мне, – я тебя не жду завтра в конюшне, парень. Лежи себе в постели и… э-э… отдыхай.
– Почему это, – поинтересовалась я, глядя вслед старому ворчуну, – почему всем кажется, что мы с тобой только и мечтаем забраться вместе в постель?
Джейми еще раз попробовал наступить на ногу, опираясь о стойку.
– Во-первых, потому, что мы женаты меньше месяца, – ответил он, – а во-вторых…
Тут он поднял голову и ухмыльнулся, качая головой.
– Во-вторых, я тебе уже говорил, англичаночка: у тебя что на уме, то и на мордочке.
– Пошел к черту! – фыркнула я.
Если не считать короткого промежутка времени, который я провела в амбулатории с пациентами, все следующее утро я выполняла требования моего единственного больного.
– Тебе ведь положено отдыхать, – упрекнула я его в конце концов.
– Я так и делаю. Во всяком случае, лодыжка моя отдыхает.
Длинная голая нога поднялась вверх, Джейми помахал было ступней, но тут же приглушенно охнул. Опустил ногу и принялся осторожно массировать все еще опухшую лодыжку.
– Это тебе урок, – сказала я, выпрастывая из-под простыни собственные ноги. – Давай-ка собирайся. Достаточно ты бездельничал в постели. Ты нуждаешься в свежем воздухе.
Он уселся, и волосы упали ему на глаза.
– Ты же сама говорила, что мне нужен отдых.
– Можешь отдыхать на воздухе. Вставай. Я уберу постель.
Он оделся, осыпая меня упреками в бесчувственности и отсутствии сострадания к тяжело раненному человеку; потом долго сидел, пока я перебинтовывала ногу, но наконец врожденное здоровье одержало верх.
– На дворе малость сыровато, – сказал он, выглянув в окно, за которым мелкая изморось как раз в это время решила превратиться в сильный дождь. – Давай поднимемся на крышу.
– На крышу? В самом деле! Самое верное предписание для подвернутой лодыжки – карабкаться шесть пролетов по лестнице. Право, лучше не придумаешь!
– Пять. Кроме того, у меня есть палка.
С торжествующим видом он достал палку – толстый сук боярышника, потемневший от времени, – из угла за дверью.
– Где ты ее взял? – спросила я, разглядывая палку.
Она, как видно, долго была в употреблении. Кусок обструганного крепкого дерева длиной фута в три, от времени затвердевший, как алмаз.
– Алек одолжил ее мне. Он ею пользуется, когда имеет дело с мулами: бьет их этой палкой между глаз, чтобы они обратили на него внимание.
– Весьма действенный прием, – заметила я, созерцая обшарпанное дерево. – Испытаю его когда-нибудь. На тебе.
