– Уходим с корабля! – крикнул он тем, кто копошился на палубе. – Помогите раненым.
Каюк все всматривался в него и будто еще ждал ответа. Потом мрачно спросил:
– Так что там с ними?
– Не жди, не придут, – ответил капитан очень холодно и очень спокойно.
И с этими словами наконец обернулся к Хуану, который открыл рот, но не произнес ни звука. Постоял так минутку и, отвернувшись, принялся поторапливать своих товарищей. Лодки и огоньки приблизились еще больше, а мы полезли по шторм-трапу на отмель, обнаженную отливом. Поддерживая Энрикеса Левшу, у которого был сломан и кровоточил нос, а на руках имелись две приличных размеров колотые раны, ползли вниз Бартоло Типун и мулат Кампусано с обвязанной на манер тюрбана головой. Хинесильо Красавчик помогал ковыляющему Сарамаго – в бедре у того была дырка дюйма в полтора длиной.
– Чуть в евнухи не произвели, – жаловался Португалец.
Последними появились Каюк, только что закрывший глаза своему куму Сангонере, и Хуан Славянин. Андресито Пятьдесят Горячих ни в чьей помощи уже не нуждался, ибо минуту назад отдал Богу душу. Из люка, ведущего в трюм, вынырнул Копонс и, ни на кого не глядя, прошел к трапу. А на борт влез человек, и я тотчас узнал в нем того рыжеусого, который давеча секретничал с Ольямедильей. Он был по-прежнему одет как охотник, обвешан оружием, а за ним поднялись еще несколько человек такого же примерно облика. С профессиональным любопытством оглядев палубу, заваленную телами, залитую кровью, рыжеусый окинул взором тело Ольямедильи и подошел к Алатристе.
– Ну как? – поинтересовался он, кивнув на труп счетовода.
– Как видите, – лаконично отозвался капитан.
Рыжеусый посмотрел на него внимательно.
– Чистая работа, – высказался он наконец.
Алатристе промолчал. На борт продолжали подниматься очень хорошо вооруженные люди – кое у кого были аркебузы с зажженными фитилями.
– Ну, кораблем теперь займусь я, – сказал рыжеусый. – Именем короля.
Я видел, как хозяин мой кивнул, и следом за ним направился к борту, по которому уже полз вниз Себастьян Копонс. Алатристе обернулся ко мне все с тем же отсутствующим видом и протянул руку. Я оперся на нее, ощутив такой знакомый запах железа и кожи, перемешанный с запахом крови – крови тех, кого он убил сегодня. Он бережно поддерживал меня, покуда мы не спрыгнули на отмель, оказавшись в воде по щиколотку, а потом, когда побрели к берегу, – и по пояс, отчего стала зудеть моя рана. Выбрались наконец на твердую землю, присоединились к остальным. В темноте вырисовывались силуэты вооруженных людей, а также многочисленных мулов и телег, готовых перевезти содержимое «Никлаасбергена».
– Побожусь, – сказал кто-то, – мы честно заработали свою поденную плату.
