21
0– Собирай своих сыщиков. А за Цыгана спасибо.
– Есть. – Он положил трубку и посмотрел в окно, потом на часы. Пять… Почти незаметный свет фонарей, кое-где желтые окна, перекличка редких автомобильных гудков, и вдруг – война… Нелепо и страшно.
Начальник сам пошел к дежурному. И пока он шел по коридору, почему-то в голову лезли совсем посторонние мысли – о том, что теперь уж в отпуск он не пойдет и долго, наверное, не увидит реку Ужу. И зря он отправил туда удочки.
Комната дежурного тряслась от хохота.
– Вы это чего? – спросил начальник.
– Да вот, комика привели! – Вскочивший дежурный пытался согнать с лица веселость и придать ему подобающее моменту выражение.
Начальник оглянулся. Со скамейки для задержанных поднялся человек.
– Ага, значит, ты здесь самый главный? – Язык у задержанного заплетался, казалось, что тот говорит с полным ртом.
– А ты неприятности любишь?
– Нет, – думая о своем, ответил начальник.
– Тогда отпусти меня.
– Это ж почему? – удивился он, словно только что увидел задержанного.
– Работа у меня такая. Не отпустишь – не миновать тебе беды.
За спиной начальника сдавленно прыснул дежурный.
– Ты кто ж такой: полярник, летчик-герой?..
– Почище их буду… – Человек, покачнувшись, схватился за угол скамейки. – Не выпустишь, утром люди дознаются, придут сюда, большую неприятность сделают.
– Какие люди? Что ты болтаешь? – раздраженно бросил начальник.
– Я пивной палаткой заведую на прудах. В шесть утра открываю. Ко мне люди со всего города приезжают. Приедут сейчас, а меня нет. Где, спросят, Иван Карпыч? В милиции. Вот тогда они прямо к тебе.
– Никто к тебе нынче, Иван Карпыч, не придет.
– А я и по выходным торгую!
– Никто не придет к тебе. Потому что война началась…
Начальник увидел вмиг протрезвевшее лицо задержанного, встревоженные глаза милиционеров.
– Новиков, этого пивного негоцианта оштрафуй и выпусти, и срочно весь личный состав – по тревоге в управление.
Он вышел во двор. Над Москвой начался первый военный рассвет.
На всю жизнь, наверное, запомнится это утро. Пьяненький Иван Карпыч, дождевые тучки, собирающиеся в предрассветном небе, и Москва… теплая ото сна и такая беззащитная на первый взгляд.
Данилов вышел из кабинета и в приемной еще раз перечитал рапорты.
«Ишь ты, – он покрутил головой, – ишь ты, на фронт! Ну ладно, Муравьеву простительно: совсем еще мальчишка. А Шарапов? Взрослый человек, а туда же». Он вышел в коридор, под ногой запела половица. «Хорошая примета. Иногда идешь, нарочно ее ищешь, а тут – на тебе, сама».
Пол в коридоре угрозыска был наполовину паркетный, наполовину из крашеных половиц. Одна из них скрипела, как только на нее ступишь ногой. Прозвали ее «певуном».
