Лицо его сейчас было похоже на театральную маску, старую, потрескавшуюся и страшную маску, которую долго не снимали с гвоздя, на котором она висела. – Представляешь, я тоже этому рад. А еще я рад, что долгое время ошибался, искренне считая, что тебя ненавижу. Вот просто просыпался по ночам и растравливал эту ненависть внутри, мечтая о том, чтобы ты упал в грязь и ползал в ней, воя и скуля. Я придумывал для тебя сто сорок три несчастья, после которых я смог бы наконец от тебя освободиться. И только сегодня я понял, что нет никакой ненависти. И твои успех и удачливость не имеют больше никакого значения. Я освободился от тебя, Посадский.

– Ты меня спас.

Макс отрицательно покачал головой:

– Я спас себя. И ты даже не представляешь, какое это облегчение больше тебя не ненавидеть.

Он повернулся и, сутулясь, побрел к своей машине. Поглядев ему вслед, Борис сел в автомобиль, захлопнул дверь, неверными руками пристегнул ремень безопасности и с некоторым усилием посмотрел на Дину."

"– Поехали домой, а, – сказал он жалобно, как будто был маленьким пятилетним мальчиком. – Поехали к нам домой. И, пожалуй, я готов подписать ктубу, то есть зафиксировать на бумаге свои обязанности по отношению к тебе до конца жизни. Ты согласна?

Кажется, Дине только что сделали предложение подписать брачный контракт. Или ей показалось? Сквозь стекло машины она смотрела на узкие улочки старинного московского села, по которым по своим делам спешили люди. На мгновение Дине стало их жаль – никто из прохожих, да и вообще всех людей на белом свете, сейчас не был так счастлив, как она.

– Я согласна, – ответила она и поцеловала Бориса. Легко и уверенно, словно делала это всю свою жизнь. – Но знаешь что, Борис Посадский? Ставлю тебя в известность, что все положения ктубы я изучу очень внимательно.

Расхохотавшись, он ответил на ее поцелуй и тронул машину с места.

Конец"