Причину странных взглядов и шепотков я понял позднее, когда на глаза мне попались журнал «Женский взгляд» и фотки в нём со мной. Да какие фотки… Увидев разворот себя, сидящего со шлемом между ног, я понял, что впору вопить: «Не виноватый я, они сами пришли!» — настолько провокационным было это фото.

А тут ещё, похоже, широко разошлись слухи и о моём посещении общежития. В конце концов, там и соседки по комнатам никуда не делись, и наряд, что меня с таким азартом ловил. Не мудрено, что цинк пошёл по всей академии. Причём, судя по всему, количество участвовавших в оргии курсат увеличивалось в геометрической прогрессии от рассказчика к рассказчику. Хорошо хоть во взводе насчитывалось всего двадцать девчонок, больше этого числа приписать были не должны.

Что до взглядов, то будущие официры поделились на три категории: первые при виде меня начинали демонстративно фыркать и источать показное презрение, другие наоборот, облизывали масляными взглядами и подмигивали, а третьи — холодно игнорировали. Разбились они на примерно равные группы, и я то и дело слышал за своей спиной шёпотом или презрительные «Шлюх!», «Всем даёт!», «Шмар», «Шалав», или противоположные «Смотри какой! Так бы и…», «Задницу, задницу зацени, а спереди…», «Так и поимела бы!». И всё в таком духе.

Стало ли мне от этого сложнее учиться? Ну, я бы не сказал. В конце концов, на обычное зубоскаленье можно внимание не обращать, а охочие до интима курсаты с прямыми предложениями ко мне пока не подходили.

И всё бы ничего, но в некий момент, идя по коридору, в одной из группок курсат, что кучковались по интересам, я внезапно увидел не кого-нибудь, а ту самую княжну Еникееву, памятную мне по ресторанному туалету.

Наши глаза встретились, и я запнулся на ровном месте — столько ненависти плескалось во взгляде девушки. Мне даже показалось, что она, презрев все уставы и правила, сейчас шарахнет меня чем-нибудь магическим, но нет, мгновением позже взгляд её изменился, став каким-то насмешливым, и Еникеева, показав на меня кивком головы другим девчонкам, не слишком громко, но так, чтобы я услышал, произнесла:

— А я вам говорю, девочки, мужчина не может быть полковницей, он может быть только под полковницей! — после чего все дружно и обидно заржали, глядя на меня.

Отвернувшись, молча пошёл дальше, но внезапно больно впились в плечо стальные пальцы, а резкий рывок чуть было не бросил на пол.

— Разрешения уйти я тебе не давала, гаремная подстилка, — прошипела княжна, продолжая удерживать меня за рукав.

— Отпусти, — сощурившись, посмотрел я на неё, так же тихо отвечая. — Твои сведения устарели, я больше не в гареме.

— Да ну? А кого же имели в общаге всю ночь, не тебя ли? — в голосе девушки сквозили злоба и, кажется, совсем чуть-чуть — непонятная горечь.