Я хожу по очень тонкому льду, и здорово рискую провалиться…

Если я сейчас «моргну», то Кайа из этого помещения выйдет (если выйдет…) уже, как говорится, не девочкой (а ведь именно на подобный исход и рассчитывает моя любезная тетушка)…

Мое молчание явно разозлило Блумфельтда…

— Не смей молчать, потаскуха, когда я к тебе обращаюсь… — вновь заорал он и широкими шагами направился в мою сторону.

Я, быстро убрав видеофон в сумочку, встал из кресла.

Опущу взор, и он меня ударит… — подумал я, со спокойствием на лике глядя на практически бежавшего ко мне (и взбешенного до самой крайности) мужчину, сжав за спиной левый кулачок.

Александр Блумфельтд, бывший в состоянии крайнего бешенства, остановился прямо передо мной и с уродливо перекошенным от гнева лицом замахнулся на меня, однако…

Он остановил руку в паре сантиметров от моего лица, а затем, сжав кулак, опустил.

— Потаскуха… — прошипел он.

— Я вас не боюсь… — ровным тоном, уверенно произнес я, высоко подняв голову и глядя в глаза этому истерику. — Я не одна из тех несчастных, над кем вы могли безнаказанно изгаляться. За меня есть кому заступиться. Я это знаю, и вы это знаете, так что держите, пожалуйста, себя в руках, как это и полагается взрослому мужчине из Семьи Блумфельтдов…

— Малолетняя потаскуха… — вновь процедил он и, отвернувшись от меня, направился к небольшому бару.

Никто не сумеет унизить человека сильнее, чем собственным поведением человек иной раз способен унизить себя сам… — подумал я, глядя на своего потенциального любовничка.

— Послезавтра твоего отца, скорее всего, убьют на дуэли… — заявил он, доставая бокал и наливая в него нечто своим цветом напоминающее виски. — Посмотрим, как ты тогда запоешь, потаскуха…

Дальнейшей его тирады я уже не слышал, ибо из колонок аудиосистемы начала литься мелодия, заставившая меня оцепенеть, а затем раздался божественный женский вокал…

And I want it painted black

I want them to turn black…»

(the rolling stones — paint it black)

Меня знобило. Я зажмурился. Ко всем моим сегодняшним страхам и переживаниям, вернувшимся теперь с новой силой, прибавился еще и иррациональный страх того, что Кайю сейчас раскроют. В том смысле, что Кайа-то теперь и не совсем Кайа. Вернее, совсем не Кайа…

Причем не страх, а натуральный ужас, жуткая фобия, словно бы боязнь высоты, с которой ничего поделать невозможно…

«I see the girls walk by

Dressed in their summer clothes

I have to turn my head

Until my darkness goes».