Князь поневоле. Большая война

Колодец взлетел на воздух вместе с расчётом артиллеристов — разномастные обломки застучали по броне, а кровь шлёпнулась большим пятном.

Танк дёрнулся, переезжая через большую, но наскоро собранную из всякого мусора баррикаду. Части телег хрустнули под мощными сегментированными гусеницами, как свежие снежинки под ногами.

Мы вползли в самое пекло. Из-за угла корчмы выскочили трое с винтовками. Один тут же упал, сражённый нашей пехотой. Второй успел выстрелить — пуля рикошетила от башни с пронзительным визгом. Третьего раздавили без звука. Я видел, как его глаза расширились в последний миг, как пальцы вцепились в нашу гусеницу, прежде чем кости хрустнули под сталью.

— Не останавливаться! К площади!

Двигатель ревел, перекрывая стрекот пулемётов. По правому борту заполыхал сарай — из его дверей повалил густой чёрный дым. Внутри что-то взорвалось, и горящие головешки посыпались на нашу броню.

Внезапно танк дёрнулся и накренился.

Механик выругался, яростно дёргая рычаги. Машина зарычала, но не сдвинулась с места. Через смотровую щель я увидел, как из-за горящего дома выползают фигуры с бутылями в руках.

— Австрийцы! Пулемёту — огонь!

Пулемёт захлебнулся свинцом.

Первый немец рухнул, бутыль с зажжённым тряпичным фитилём разбилась у его ног, и пламя в моменте охватило его тело. Второй успел размахнуться и с силой швырнуть свою ношу — стекло звонко стукнуло о борт, и сразу стало жарко.

Я почувствовал, как по спине побежали мурашки.

— «Задний ход! Рывками!»

Тяжёлый «Тур» вздрогнул и с чудовищным скрежетом вырвался из ловушки. Гусеница, сильно посечённая взрывом, хлестала по броне, как плеть. Мы пятились, поливая улицу огнём из пулемёта длинными очередями, пока не упёрлись в стену объятого огнём деревянного амбара.

Сквозь дым я разглядел наших стрелков, перебегающих от здания к зданию. Часть из них активно падала, прячась от плотного винтовочного огня. Оказалось, что не все пулемёты были подавлены огнём из танков, винтовок, арты и пулемётов.

Башня повернулась с мучительной медлительностью. Выстрел. Ещё один. Каменная кладка рассыпалась, и пулемёт наконец замолк.

На площади творился ад.

Австрийцы отступали к лесу, но некоторые дрались с остервенением. У фонтана офицер с перекошенным лицом строчил из пистолета по нашей пехоте, пока очередь из «Максима» не срезала его напополам.

Возле горящего дома двое наших солдат штыками прикончили раненого австрийца — он кричал что-то на своём языке, пока клинки не замолчали его навсегда.

Мой танк, тяжело пыхтя плотным чёрным дизельным дымом из трубы, остановился посреди этого безумия.

Голоса в переговорной трубе доложили: два «Тура» на ходу, третий застрял на окраине, но экипаж жив и технику осталось только вытащить. Пехота потеряла человек сорок.