С юга, прямо через топи, давили уральцы, предпочитавшие в своём натиске штыки и гранаты, вместо сложной и долгой перестрелки. На востоке артиллеристы выкатывали орудия до такого состояния, чтобы можно было стрелять прямой наводкой, и били они почти в упор, не обращая внимания на ответный, слишком редкий и разрозненный огонь.

Особенно тяжёлые бои шли у канала. Немцы превратили набережную в непрерывную линию обороны — каждый мост заминирован десятками килограммов тротила, каждый дом укреплён всем, что только можно было отыскать в городе. Наши первые атаки, которые пытались проводить с наскока, захлебнулись в крови — цепи просто выкашивало перекрёстным огнём со стороны обеих улиц.

Тогда сапёры под покровом ночи навели понтонные переправы, но немцы заметили их и открыли шквальный огонь. Вода в канале почернела от крови, а утром мы увидели, как течение медленно под льдом несёт вниз по течению перевёрнутые понтоны и тела погибших.

Но прорыв всё же случился, хотя этого достичь было сложно. Где-то в третьем часу ночи унтер-офицер Глухом вместе с десятком добровольцев переплыл канал по трубам от теплотрассы.

Они смогли закрепиться на противоположном берегу, отбиваясь огнём автоматов и гранатами, пока не подошло подкрепление. К моменту, когда забрезжил рассвет, появился плацдарм — крошечный, всего в несколько домов, но за них держались как за последний рубеж, понимая, что второй раз хитростью воспользоваться банально не получится и следующие штурмы обернутся куда большими потерями.

Немцы контратаковали пять раз, и с каждой попыткой их ярость только усиливалась. В последний раз они бросили в бой последние резервы — полицейские батальоны и моряков с затопленных кораблей, которые прибыли в столицу не так давно из города Киль.

Они шли в полный рост, с криками «За кайзера!», не обращая внимания на потери. Наши пулемёты раскалились докрасна, стреляя почти без перерыва, а когда кончились патроны, казаки пошли в контратаку с шашками.

К полудню мы расширили плацдарм. Артиллерия переправилась по новому мосту, который сапёры построили под огнём, и теперь могла бить прямо по центру города. Первые снаряды упали на Вильгельмштрассе — там, где ещё вчера заседало немецкое командование.

Из захваченного бункера принесли карту. На ней было видно, как наше кольцо сжимается — с севера, юга, востока. До рейхсканцелярии оставалось меньше километра.

Я вышел на улицу. Над Берлином, сквозь дым, вдруг выглянуло бледное ноябрьское солнце. Оно освещало руины, кровь на снегу, брошенные каски и лицо мёртвого немецкого мальчишки, лежавшего у обочины с незаряженным револьвером в окоченевших руках.