Князь поневоле. Большая война

Я стоял у резных дубовых дверей, пропуская вперёд генералов, сановников, князей церкви. Мой мундир — тёмно-зелёный, с Георгием на шее и новеньким орденом Святого Андрея на груди — ловил отблески света. Но даже его золотое шитьё меркло перед тем, что творилось внутри.

Палата дышала жаром сотен тел и огней. Столы, покрытые алыми скатертями, ломились от снеди: горы жареных лебедей с позолоченными клювами, целые кабаны с яблоками в зубах, пирамиды фруктов, привезённых с юга — апельсины, лимоны, виноград, которых Москва не видела три года войны. Вина — французские, испанские, крымские — лились рекой.

Казалось, сама Россия, истощённая, израненная, решила в эту ночь забыть про голод и лишения, упиться победой до дна.

В центре зала, на возвышении, под иконой Спаса Нерукотворного, стоял трон. Пустой.

— Его Величество выйдет через час, — шепнул мне в ухо адъютант.

Я кивнул. Царь любил эффектные появления. А пока палата жила своей жизнью. Вот Бочков, с ещё не снятой повязкой на руке, обсуждает что-то с митрополитом. Вот японский посол, в непривычном европейском фраке, с вежливой улыбкой пробует блины с икрой.

Вот старый князь Голицын, которому должно быть под девяносто, поднимает бокал шампанского дрожащей рукой — он помнил ещё Европейскую войну, помнил смерти и тяжести сражений.

В разговорах прошёл час, и вскоре двери в зал открылись. Внутрь вошли двое. Императора я видел в первый раз вживую, и он выглядел значительно меньше, чем его младший брат. Оба Рюриковича были высокими, но Григорий Александрович был сильно уже в плечах. Они держались уверенно, и все в зале моментально замолчали. Они поднялись к трону, взяли по искусному кубку с мёдом, и неожиданно император крикнул:

— Россия! Мы победили!

Грохот.

Крики «ура!», звон бокалов, кто-то уронил поднос. Я видел, как английский посол, стоя в углу, бледнеет. Видел, как французский генерал плачет. Видел, как один из офицеров штурмовиков, никогда не пивший, наливает себе полный бокал водки и выпивает его залпом.

Последнее, что я запомнил — это смех.

Чей-то громкий, искренний смех, раздавшийся где-то справа, под самыми сводами. Потом — странный хлопок. Не грохот, не гром, а именно хлопок, будто лопнула огромная бутыль шампанского.

Я даже не успел обернуться. Сначала показалось, что люстры качнулись сильнее обычного. Хрустальные подвески запели тонким, неестественным звоном. Потом — будто кто-то невидимый ударил кулаком снизу в пол. Паркет вздыбился под ногами, бокал выскользнул из моей руки и повис в воздухе, вино растекаясь кровавой каплей.

Сначала посыпалась штукатурка — белая пыль, как снег. Потом из потолка вырвались балки — огромные, дубовые, с вырезанными на них ликами святых. Они падали медленно, нелепо, как подстреленные птицы.