Через полчаса в полиции он спрашивал человека со многими фамилиями:
— Держалкин! Как там этот Трущев на острове? Баканщики держат его прочно? Ты намекни им, что если они его совсем утопят по нечаянности, то им за это ничего не будет.
— Слушаюсь! Сейчас поеду на остров, всё сделаю.
Задумался полицмейстер. Золотая контрабанда, тысячи аферистов над золотом вьются, как мухи над банкой варенья. Возле Тузикова лога чаерезы бандитствуют. В сумерках налетают на обозы с чаем. А что? Так и до него было. Он не всесилен. И к тому же некоторые чаерезы ему платят. Но не всё, не всё… С этим надо разобраться.
Невольно вспомнилось первое впечатление от приезда в Томск. Прибыл. А на другой день ему показали возле старого тюремного замка лежавшие на снегу трупы.
Челдоны в длинных белых саванах напали на обоз с золотом. Саваны делали их невидимыми на снегу, а в руках у них длинные палки, к концам которых привязаны кистени. Издалека тюкнуть возниц и охранников по голове!
Но охранники не дремали, пуля длиннее палки, от неё не убежишь. Вот и положили убитых бандитов на сугробе для опознания. Выходит, покойнички перед смертью сами в саваны и обрядились.
Ох, город! Рабочие с приисков осенью в новых дорогих полушубках, и почему-то, в бабьих шалях, вместо шапок, валяются в грязи возле притонов. Будочники обирают пьяных. На Мухином бугре среди бела дня выстрелы, крики: " Режут! Лошадей угнали!" А то на набережной, где вечером фонарики, остяки на берегу плачут, пока в кабаке сидели из лодок кто-то рыбу спер. Да хорошо хоть лодки им оставили! Такой жиганский город.
У него всегда ёкает под сердцем, когда видит, как ведут через город бритых каторжников в куртках с разного цвета рукавами. Ведут под бой барабана, звенят тяжелые сибирские кандалы. У некоторых на лбу клеймо "СБ" выжжено, что означает: "ссыльный, бродяга". Сердобольные тетки подбегают к колонне арестантов, суют кому сушку, кому калач. Такое население, сами почти все из кандальников. Поди, наведи в таком городе порядок! Строгости мало? Хватает! За Мясной площадью недалеко от берега, меж высоких тополей вкопана в землю под углом лиственничная плаха. Она вся продубилась от пота и крови. К ней привязывают приговоренных к порке арестантов. Привезут на черной телеге, в черном коробе, одежку сдерут, привяжут, и палач начинает кнутом охаживать.
А толпа любуется. Кто-нибудь кричит, мол, сильнее! Не думают, что сами на эту плаху могут попасть. А охранник по рядам таскает арестантскую шапку, народ кидает в неё медяки в пользу наказуемого. Половину он после отдаст палачу, вроде бы за то, что до смерти не забил. Случалось, что тут и до смерти забивали.
Строгости. Строгости. Польских бунтовщиков в подвале толстенными цепями приходится к стенам приковывать.
