– Воронин не сумел передать главного, – сказал Пахомов, глядя на свой бокал.
– А что, по-вашему, главное?
Он помолчал и, когда заговорил, в его словах сквозило разочарование:
– Пустота. Когда нет ни корабля, ни людей, ни объяснений. Воронин заполнил ее пафосом и поэтикой. От этого фильм многое потерял.
– Переступил черту, за которой уже не кино, а личная одержимость. Фильм-документ, созданный человеком, утратившим объективность – опасная вещь.
– Он отдал дань памяти погибшему отцу. – Напомнила Анна.
– И это помешало Воронину быть честным. – Кивнул Пахомов.
– Вы говорите так, как будто он что-то скрыл.
Замедленным движением Пахомов поставил бокал на стол.
– Может, и не скрыл. Но он не осмелился показать голую правду. В документальном кино это одно и то же.
– Знаете, Дмитрий Витальевич, – Стерхова с осторожностью подбирая слова. – Я предпочитаю не знать голой правды, когда это не касается напрямую моей работы. Избегаю чрезмерного натурализма, чтобы по ночам спать спокойно.
Пахомов чуть усмехнулся.
– А у меня, знаете ли, наоборот. Хочу видеть правду без фильтров, без оправданий и красивизма. Пусть режет глаз. Пусть бьет по мозгам. В документальном кино должна присутствовать голая правда.
В глазах Стерховой блеснула скрытая настороженность.
– По-вашему, кинодокументалист – не художник, а обвинитель?
– Нет, не так. – Возразил Пахомов. – Автор документального фильма – правдивый свидетель, который чувствует разницу между состраданием, обвинением и честным изложением фактов.
– Воронин выбрал путь сострадания? – догадалась Анна.
Пахомов отвернулся и уставился взглядом в черное окно.
– Нет, – ответил он после паузы. – Воронин скорректировал факты под собственное чувство утраты.
– Мне трудно судить об этом. Я не специалист в документальном кино. – Стерхова замолчала. У нее появилось чувство, что Пахомов говорит не только о фильме, а имеет ввиду нечто большее.
– Многие думают, что правда – это свет, – продолжил он. – И лишь немногие знают, что иногда это – тьма. Губительная, жуткая, беспросветная. Шагнешь в такую и обратно уже не выбраться.
Было очевидным, что Пахомов говорит не только о фильме, а о чем-то большем и своем. Анна машинально поправила волосы и сказала первое, что пришло в голову.
– Звучит поэтично, хоть и неприятно.
– Это не поэзия, – Дмитрий Вячеславович говорил тихо, без нажима. Но в голосе сквозила застарелая боль. – Это жизненный опыт. Страшная, кстати, штука. Я видел, как ломаются люди. Буквально распадаются на куски. И не от страха, поверьте. От знания. От одной только фразы, кадра и звука.
Пахомов отставил бокал и поднялся.
– Простите, Анна Сергеевна. Кажется, я наговорил много глупостей. Наверное, выпил лишнего.
