— Зачем ты так с моей мамой? Она столько всего пережила и старалась тебе понравиться.

— Думаешь, мне не плевать?

Его слова бьют наотмашь. Холодный взгляд лишь усиливает эффект. Мне становится морозно, и я обнимаю себя руками.

— Ни твоя мама, ни тем более ты здесь долго не задержитесь, так что советую не привыкать.

— Моя мама выходит замуж за Богдана Петровича! — говорю со злостью.

Что он, в конце концов себе позволяет?!

— Не знаю, куда там выходит твоя мама, но отец еще ни на ком не женился, а тех, кому обещал было много. Через пару месяцев вас здесь уже не будет.

Хотя… учитывая, что обычно отец предпочитает твоих ровесниц, возможно, вы свалите раньше.

Ты со мной не разговариваешь… Ты ко мне не прикасаешься… Ты на меня не смотришь…

Снег в этом году выпадает рано. Оказавшись на крыльце, сталкиваюсь с большими хлопьями, безжалостно летящими с высоты. Красиво, но я давно к этому равнодушен. Не умею наслаждаться природой, людьми, искусством, кинематографом. После аварии эту часть меня словно вытащили изнутри. Забрали, чтобы переформатировать и… забыли вернуть обратно. Единственное, что по-прежнему приносит мне радость — мотоциклы.

Опять же, то ли из принципа, чтобы позлить отца, наслаждаюсь, то ли действительно нравится. Мощный всплеск адреналина, новый спектр эмоций. Когда я за рулем чувствую себя свободным. От учебы, от отца, от всего мира, если мыслить глобально.

Запускаю тяжелый морозный воздух в легкие, зажмуриваюсь и становится легче воспринимать присутствие отца рядом. Оно меня нервирует. Озноб по коже уже не от мороза, а от того, что он оказывается рядом. С момента аварии это чувство не проходит. Вроде бы не боюсь его, а реакции тела остаются.

Оборачиваюсь. Я всегда оборачиваюсь, когда отец подходит.

— Возьмешь Соню с собой, — командует. — Вы все равно в одном университете учитесь.

Не дожидаясь, что он скажет, спускаюсь по ступенькам и иду в гараж, где припаркован мой автомобиль. Планировал, конечно, как обычно, поехать на байке, но снег портит все планы. Отец неожиданно нагоняет меня. Хватает за руку как раз в тот момент, когда я тяну руку, чтобы открыть дверцу.

— Что ты себе позволяешь? — шипит.

— А что? — поворачиваюсь к нему и намеренно откидываю челку в сторону. — Сожжешь другую сторону?

Он осекается.

Уверен, ему определенно было что сказать, но после моих слов он замолкает и отпускает мою кисть. Его лицо искажается от отвращения. Он единственный, кто на меня так смотрит. Единственный, кто не скрывает неприязни при взгляде на мое лицо. Впрочем, меня видели немногие. Ким, потому что он почти не выходил из моей палаты. Двадцать четыре на семь дежурил рядом. Когда снимали повязку в палате их было трое. Ким, отец и доктор. Ни у кого, кроме родного отца, на лице не было отвращения.