Юная Алиша, наша шестнадцатилетняя дочь, отдала свое сердце Ашхату, принцу Кимшарского государства, и брак этот, я верю, вскоре приведет Кимшар под наше крыло.
Мы с Фартахом давно уже отошли от бремени государственных дел, лишь изредка направляя сыновей, когда они просили о помощи. Ибо все мои дети несли в себе вторую ипостась.
Так в моем мире появились наги. Суждено ли им жить в гармонии с людьми, покажет лишь неумолимый бег времени.
— Ты так и не произнесла слов, которых я ждал долгие годы, — прохрипел Фартах, обессилено склонив голову мне на колени.
Я погрузила пальцы в его серебряные волосы, нежно массируя виски. Прильнув к его уху, прошептала:
— Я люблю тебя, Фартах. Просто моя любовь тиха, как шепот звезд.
Изведав горечь утраты, я приняла решение покинуть этот мир, с верой, что сыновья достойно продолжат наше дело. Дабы не оставлять их одних и сохранить возможность навещать, мы воздвигли храм, где застыли наши изваяния: мои и Фартаха.
В назначенный час я направилась к храму в сопровождении родных. Толпы людей заполонили дорогу, взбудораженные слухами о том, что сама богиня Алаиса все это время жила среди них.
Но в самом храме было немноголюдно. С теплой улыбкой в последний раз люди увидели Сурру. Внезапно вспыхнул ослепительный божественный свет, и моя статуя на постаменте озарилась неземным сиянием, которое, словно выдох, медленно угас, оставив после себя лишь тепло воспоминаний.
Не успели мы и рта раскрыть, как на нас обрушилась разъярённая лавина материнского гнева. Сама Немезида, казалось, пылала праведным возмущением.
— Как ты посмела отречься от дара? Как эта мысль вообще могла зародиться в твоей голове?
Голос матери, обычно мягкий и мелодичный, звенел, как натянутая струна. Ее глаза, всегда излучавшие тепло и любовь, теперь метали молнии. я съежилась под этим взглядом, словно провинившаяся школьница.
— Ты не посмела отвергать то, что ниспослано тебе свыше! Это не просто дар, это сама твоя судьба, вплетенная в нить мироздания! Ты хоть представляешь, что я пережила, когда узнала об этом? Мое сердце чуть не обратилось в пепел от боли, от осознания, что моя собственная дочь, по сути, отвернулась от нас. Видите ли, ей больно от потери детей… А обо мне, о моей боли ты подумала?
В моей памяти мать всегда представала воплощением рассудительности и строгости. Но в тот миг она преобразилась в разъяренную фурию. Обвинительный поток сорвался с её уст, словно она и сейчас взвешивала на невидимых весах все мои прегрешения, и это было лишь самое мягкое определение моему поступку.
Ей всегда удавалось безошибочно находить самые, единственно верные доводы, чтобы чаша весов склонялась в сторону вины.
