Роковые письма

И каков же был ее ужас, когда девушка обнаружила: почтовая бумага баронессы фон Берг исчезла!

Все эти воспоминания казались Маше сейчас такими далекими, словно единственный день, да что там день — всего лишь утро! — заслонило собою предыдущую жизнь. Впрочем, так ведь оно, увы, и было!

— Нет, того, что неизбежно, мне не пережить, — прошептала она, подбадривая себя и отыскивая в душе последние остатки твердой решимости. — Приходит мой смертный час. На станцию! И — со всех ног! Покуда постыдная слабость не охватила и я не передумала…

Тут следует сделать небольшое лирическое отступление и заметить, что Маша, подобно толстовской Анне, написанной лишь несколько лет тому назад, в 1875-м, ничуть не думала о том, как будет выглядеть после трагической смерти на рельсах.

Локомотив представлялся ей поистине космическим зверем. Чудовищем, изрыгающим адский пламень.

Кинуться в марсианскую бездну, броситься с обрыва венерианских скал в пылающее жерло инопланетного вулкана — вот чем была для нее гибель под поездом. Расторгнуть союз души и тела, разъединиться на мельчайшие частицы, распылиться атомами и в конечном счете растаять дымящимся облачком, подобно андерсеновской русалочке, — так представляла себе бедная Маша роковой миг смертельного шага.

И по-своему, по-женски была, пожалуй, не так и далека от истины.

— На станцию, на станцию, — твердила она как завороженная, шагая по тропинке, петлявшей меж высоких мачтовых сосен, тревожно качавших поредевшими кронами. Словно деревья заранее скорбели о жизни юной и прекрасной, что должна оборваться так скоро.

Самое главное сейчас было решиться: пропустить варшавский поезд или уж сразу, не дожидаясь позора, броситься в объятия смерти.

Так и не надумав, она быстро приближалась к станции.

Вот и железнодорожная насыпь. Там, наверху, должно быть, уже плотоядно посверкивают острые стальные ножи рельсов в ожидании кровавой пищи. Маша поежилась, чувствуя, что решимость начинает покидать ее. А тут и солнышко, как назло, раскинуло лучи, заискрив снегами, посверкивая льдинками в еловых лапах.

Скоро, скоро уже настанет весна света, когда смотреть на сугробы будет нестерпимо от ослепительного солнца, что отражается от заледенелого наста полей, как от гигантских зеркал! А потом и весна воды не за горами: хлынут реки, подтопляя льдины, зажурчат ручьи по берегам, захлюпает снежная каша у крыльца усадьбы.

И все это — уже без нее, Машеньки Апраксиной, жертвы несчастной любви и роковых жизненных обстоятельств!

— На станцию… — упорно твердила девушка. Нужно было еще круто взять влево, чтоб не сразу нашли ее бренные останки.