Тогда Решетников осторожно брал в свои руки ее маленькую ладошку, подносил к губам и говорил те обычные, успокаивающие, проникновенные слова, которые извечно, во все времена и эпохи говорят возлюбленным мужчины. Слова, где главный, потаенный смысл, понятный, однако, всякому женскому сердцу, заключен вовсе не в их значении. Он в звуках голоса, интонации, умении произнести и глядеть при этом в глаза своей возлюбленной — твердо, покойно, надежно.
— Все будет хорошо, Маша, — говорил он, — все непременно будет хорошо.
«А коли объявится госпожа фон Берг — еще лучше», — мысленно прибавлял он.
Оно обязано было завершиться раньше, гораздо раньше, если бы не случай в виде портрета баронессы. И разумеется, находчивость капитана Решетникова. Ведь исполни он слепо и без рассуждений волю начальства, и свершился бы двойной грех: погибла бы Маша, и погибла бы его любовь. В этом Решетникову давно уже следовало бы признаться; и прежде всего самому себе.
Капитан думал об этом с радостью и удивлением. Юный март, ступавший все увереннее дорогой весны света и порождавший повсюду вокруг ослепительное снежное сияние, казался ему предвестием новой жизни.
Иногда на лицо девушки наплывала тень печали, тогда она нервно закусывала губку, искоса поглядывая на Решетникова, и, подобно капитану, думала о баронессе.
Прежде Маша столько читала о женской дружбе — крепкой, бескорыстной и оттого всегда обоюдной! И всегда поражалась тому, откуда исходит предательство. Чаще всего в ее истоке лежали ревность, давняя зависть, алчность или иные человеческие пороки, которые, в общем-то, возможно было как-то объяснить.
Но сейчас, думая о себе и баронессе, она не находила ответов на свои бесчисленные вопросы, которые, коли отмести мелкое и наносное, сходились точно весенние ручейки к единому и важнейшему руслу.
— Как же так? — спрашивала она капитана, опираясь на его уверенную руку. — Ведь я не сделала ей ничего плохого. Ничегошеньки!
— Вы не способны сделать плохого, милая Маша, — убежденно отвечал Решетников, все смелее глядя на нее и откровенно любуясь.
— Да, — кивнула девушка. — И мне кажется, что я тоже начинаю думать о ней как о баронессе фон Берг, нежели помещице Юрьевой.
— Это легко объяснимо, Маша, — сказал Решетников. — Амалия Казимировна немка по своему происхождению, происходит из восточных прусских дворянских семей, главной опоры кайзера. Родина и ее благоденствие, хотя бы даже и в плане политического и военного процветания, для немцев превыше всего.
