Я ведь не дурак, понимаю, что время работает против нас. Вот вырастет, влюбится и ускачет в далекие дали, как когда-то моя Маринка от Чарушиных.

Мне, мать вашу, уже тяжело.

Особенно, когда моей Даринке начинает написывать какой-то чунга-чанга, на деле – обыкновенный озабоченный пиздюк. Я ее, конечно, всем своим боевым фишкам научил. Она умеет за себя постоять. С этим проблем точно не возникнет. Защитил. Но даже мне не под силу защитить ее сердце. Осознаю это с глобальным трудом. Веду с ней секретные беседы. Успокаиваюсь, когда кажется, что получилось донести суть. А потом… Новая череда сообщений, и меня снова выносит.

– Я на ее подростковом поседел больше, чем пока она рождалась. А ты знаешь, какую жесть мы тогда пережили, – сокрушаюсь временами наедине с Маринкой.

Она, конечно, только смеется.

– Ты не из-за нее поседел. Возраст, Данечка.

– Расскажешь, Марин, – отмахиваюсь сердито. – Какой, мать вашу, возраст?! Ничего, кроме Дыньки, не изменилось.

– Лови дзен, Дань. Иначе никак.

– Да какой в звезду дзен?! Откуда столько, когда твоя дочь больше не видит в тебе весь мир, а вместо этого заглядывается на недостойных того мудаков!

– Ну, до мудаков этим мальчикам еще дорасти нужно, – замечает жена с видом эксперта. – Это жизнь. Дети вырастают. И у них неизменно меняются приоритеты.

Согласен. И, блядь, не согласен.

Может, будь у меня все сыновья, ощущалось бы как-то иначе… Но, извиняюсь, у меня дочки! Крайне тяжело эту жизнь принимать такой, какая она, оказывается, есть.

Раньше все, чего я боялся – были роды. А теперь, когда отстрелялись, с ужасом жду того дня, когда придется вести Дыньку к так называемому алтарю.

Как я отдам ее другому? А если он ее обидит? Если будет недостоин?

– Да не волнуйся ты так, – неизменно разряжает все мои тревоги Марина. – Ты наших всех так натаскал, что у них запросы царские! Покруче, чем у меня. А это – ого-го!

– Ибо не хрен. Всякие мелкие змееловы нам, простите, на хуй не нужны. Шатохинских кобр надо любить на полную катушку.

Перевожу дыхание и заставляю себя переключиться в реальность. Дынька как раз повисает сзади, обнимая за шею. А Маринка забирает Матюху, чтобы остальные три запрыгнули на колени. Младшая и так бы залетела. От нее еще временами приходится спасать остальных – тормоза совсем слабые.

– Похоже, за стол мы пока не сядем, – вздыхает жена, когда Мот, которого я, соррян, иногда называю просто кишкомотом, дорывается до декольте ее шикарнейшего платья.

До Матвея Данииловича мне этого мелкого членоносителя еще воспитывать и воспитывать. Это тяжело, безусловно. По годам раздам не меньше, чем с дочками. Чувствую, столько же, сколько на пятерых выдам. Мой же. Без вариантов.

– Сисечник, – смеюсь.

– Весь в отца, – отбивает Маринка.

– От лица до яйца, – это, клянусь, ненарочито.