И, возможно, именно поэтому я прикасалась к нему еще больше.

Упершись руками в стойку, он только смотрел, как я расстегиваю его часы. Мое дыхание стало плотным в легких. Я просто снимала с него часы, но почему-то казалось, что я расстегиваю его ремень.

Часы наполовину соскользнули с моего предплечья, когда я их надела, но все равно покрутила ими, как новым бесконфликтным бриллиантовым кольцом.

— Спасибо, — весело сказала я.

Мы смотрели друг на друга, и что-то густое и тяжелое потекло по комнате. Он опрокинул стакан и сделал большой глоток. Я бы сказала, что это вода, но знала, что это водка.

Этот мужчина мог пить, и все же казался невосприимчивым к нетрезвому состоянию.

Я склонила голову набок.

У меня вырвался смешок.

— А я Королева Англии. — я сняла его часы, положила их на стойку и покрутила пальцем. — Прекрасно. Я знаю, что хочу на свой день рождения.

— Ты, нет. Но ничего страшного. Не все мы наделены чувствами и вещами.

Он снова надел часы, и меня отвлекло это движение. У Аллистера такие руки, заставлявшие девушек гадать, как они будут выглядеть на ее коже.

— Я хочу секрет, — сказала я и добавила: — Один из твоих, конечно же.

— И что я получу от этого?

— Удовлетворение, что сделаешь меня счастливой.

Я одарила его милой улыбкой.

Его взгляд упал на мои губы. Он отвернулся, но прежде чем это сделал, я увидела вспышку чего-то безошибочно греховного. Мое сердцебиение остановилось само по себе.

Он снова уперся руками в стойку.

— Сначала скажи, что тебе подарил муж.

Его голос был беспечным, хотя от него исходила напряженная вибрация, и это послало нервную энергию сквозь меня.

— Наверняка какое-нибудь украшение, вроде того, что он дарит мне каждый год.

Не знаю. Я его еще не видела.

— Он очень занятой человек.

— Слишком занятой для жены в день ее рождения?

Я узнала его безразличный, но злобный тон и поняла, к чему он клонит. Разочарование зудело под моей кожей.

— Прекрати, — сказала я ему.

Гнев царапал мне горло и глаза. Антонио больше не занимал мои мысли. Я больше не думала о нем с юным, широко раскрытым удивлением. Любовь стала горькой — если это вообще была любовь, а не увлечение. Тем не менее, предательство все еще жалило, и Аллистер разрезал эту рану, чтобы она закровоточила.

Я задохнулась от ярости.

Эти четыре грубых слова наполнили воздух между нами, опустившись на пол с тишиной, которая потрясла меня до глубины души. Моя кровь остыла, когда тишина вышла, касаясь меня холодными пальцами.

Я уставилась на него широко раскрытыми глазами. Он наблюдал за выражением моего лица, горькое веселье промелькнуло в его взгляде.

— Вот твой чертов секрет.

Осушив стакан, он поставил его на стойку и направился к двери. Остановившись, он взялся за ручку двери, и повернулся ко мне.