— Пора его на чистую воду вывести, — последние слова звучат очень глухо, словно она изо всех сил пытается погасить вспыхнувшую ярость.

— Так что тебе его жена рассказала? — Николай решает не лезть к ней в душу.

Он сам не готов рассказать Паулине всю правду и не вправе требовать подобного от нее.

— В том и дело, что ничего, — разводит руками, пальцы немного подрагивают. — Мы договорились встретиться в больничном сквере. Она потеряла ребенка и находилась там под вымышленным именем.

Даже сейчас, после всей боли и предательств, Николаю безумно хочется утешить Манюню. Он представляет, как она страдает, как оплакивает нерожденное дитя. Он ощущает всю ее боль и до сих пор… хочет разделить страдания с ней…

Чудовищное чувство, неправильное… Ему должно быть все равно, плевать… Следовало забыть даже имена предателей.

Только есть вещи, над которыми мы не властны.

— И? — поторапливает подругу.

Паулина на время тоже, будто выпадает из реальности. Молчит, смотрит вдаль, а взгляд блуждает где-то вне времени и пространства.

— Встретились. Тут же приперся Глеб. Разговора не вышло. А потом его жену выписали, и они вместе отправились домой. Как я понимаю, поссорились, она на эмоциях хотела напакостить мужу. Потом помирились, желание ее испарилось, — Паулина раздраженно ведет плечом. — Очень непростая дамочка эта его Мария, мутная. Не удивлюсь если под маской ангелочка, змеиное жало прячется.

Глава 17

— Чем же тебе так не понравилась его жена? — Николай выгибает дугой бровь, старается спрятать за маской безразличия истинные эмоции."

"— Мужик ее любит, на задних лапках как пес прыгает. А она неприступность разыгрывает, гордо, надменно себя с ним ведет. Понимаю, ребенка потеряла, нервы, ссора… Но он и сестре ее лучшее лечение обеспечил, и ни слова благодарности. Сикорский тот еще жук, но для жены, готов с неба звезду достать. Это видно. А она привыкла и воспринимает все как должное, — Паулина сильно закусывает губу, глаза странно блестят.

— Не обижайся, но твои суждения слишком поверхностные. Ты ведь не знаешь всей их ситуации целиком, — ему стыдно, но даже сейчас он защищает Манюню.

Рефлекс, выработанный много лет назад, намертво прирос к его нутру. Иначе он не может, не умеет.

— Я многое читаю между строк. Конечно, если бы она все же раскрыла рот, я была бы ей благодарна. Многое бы отдала за компромат на Сикорского, — сжимает пальцами угол стола, тяжело дышит.

— Сестра Ман… Марии болеет? Какая из них? — интересуется Николай.

Он так долго запрещал себе интересоваться их жизнью, что сейчас испытывает дикий голод, хочет знать малейшие детали.

Сложно было научиться существовать в одном городе, и при этом никак не пересекаться. Делать вид, что их не существует. Хоть имя Сикорского в их кругах очень часто всплывало.