Губы были горьковатые, с коньячно-кофейным привкусом. Я расстегнул пуговицы кофточки из скользкой материи. Одной рукой и одним движением рассупонил лифчик. Сиськи маленькие — сосок, кружок и что-то там еще. Провел рукой по спине, Лиля прогнулась по-кошачьи — и я придумал, как буду ебать.

Отнес ее на стол и положил так, чтобы ноги свисали. Задрал юбку и стянул колготки вместе с трусами и высокими сапогами. Пока возился с ее обувью, пизда была прямо перед глазами. Губастая и плешивенькая, с влажной бороздкой. Лиля прикрыла ее ладошкой с длинными ярко-красными ногтями.

Став между ее ног, закинул их себе на плечи и, стукнув хуем по ладошке, заставил открыть лохматый сейф.

Провезя Лилю спиной по столу, надел ее на хуй. Отодвинул и опять притянул. Кофточка легко скользила по столу и заводила хозяйку не меньше, чем сама ебля. Проезжая по столу, Лиля тихо взвизгивала: ко мне — на одной ноте, от меня — на другой. Уверен, что в постели с мужем она играет в партизанку, а со мной раскрепостилась. Глаза зажмурены, но когда хуй влетает до упора, открывает и бессмысленно смотрит на люстру, будто не может понять, что это такое.

Кончив, я подумал, что у жены скоро появится еще одна подружка.

Моя сперма перенастроит Лильку на меня, станет молочной сестрой Ире.

Переложив ее со стола в кресло, налил еще по чашке кофе с коньяком. Холодным он шел хуже, как разъебанный пидор.

— Хочешь стать совладелицей «Тяжмаша»?

— А как же без меня!

— Поговори с отцом, чтобы пробил разрешение на приватизацию.

— Он будет брыкаться, — предупредил ее.

— Пусть попробует! — пригрозила она шутливо, но уверенно.

Ее старик прочно обосновался под каблуком у жены, а та — у дочки, единственного дитяти, часто болевшего в детстве.

— Если сделаешь, десять процентов акций твои, — пообещал ей.

Обещание так понравилось ей, что забыла о ебле. Мы поболтали малость о том о сем, и я сказал, что мне надо ехать по делу.

— Знаем мы ваши дела! — произнесла Лиля, попробовала встать, не устояла, плюхнулась в кресло. — Какая я пьяная!

Я помог ей подняться и влезть в шубу. Лиля держалась за меня и сыто лыбилась. Наеблись-напились, аж самим не верится!

Под дверью кабинета стоял ее муж. Манда Нинка! Огромные уши его были такие красные, будто все то время, что провел под дверью, щелкал по ним пальцами, стряхивая подслушанное.

Выпученные глаза вот-вот должны были выстрелиться из орбит и прошить нас насквозь. При этом его морда выражала не ярость, возмущение или еще какое-нибудь чувство, достойное мужчины, а обиду. Я бы истолковал выражение так: женился на чмуровке — и та изменяет!

Что ж, судьба раздает поровну, только одному белую половину, а другому черную. Тут уж кто для какой родился. Обычно в семье одна блядь. Больше данных на эту роль у баб, но чаще бывают мужики.