Дом ангелов

Он снова закрыл глаза, готовый ко всему.

Да свершится воля ее.

Только ощутив резкую боль от ремня, сжавшего шею, он понял свою ошибку. Он не увидел очевидного! Алкогольный дух с примесью чего-то кислого, ацетонового, ударил в лицо. Капля пота упала с ее лба прямо ему в рот, и он с наслаждением выпил солоноватую горечь.

— Дурак, — прошептал злобный голос, — а я-то хотела работать с тобой вместе! Как низко ты пал.

Огни самолета, взлетевшего из Руасси, мигнули вдали. В глазах у него помутилось. Он уже задыхался, и тут перед его мысленным взором промелькнула та ночь со старухой в Австрии, тринадцать лет назад:

У него загудело в ушах, дыхания не хватало.

Лица Фредо, Марии Каллас и многих других всплыли в его памяти: он наконец все понял. Ему представилось, как благодетельница человечества вершит по ночам свою страшную жатву, бежит от одного опустившегося к другому, дарует избавление, позволяя себе глоток спиртного перед каждым «делом». Скольких же она так уничтожила? И она хотела привлечь его! Он преисполнился гордости.

Сопротивляться он и не пытался.

Изольда свое дело знала.

Даже ниткой она легко задушила бы его.

Подхватив под мышки, она протащила его несколько метров — обмякшие ноги стучали по камню, — и столкнула в ледяную воду, пахнувшую гнилью. Не было ни всплеска, ни брызг. Абсурдное, сложное название болезни, присутствующей в Сене, — лептоспироз, бацилла, содержащаяся в крысиной моче и поражающая мозг и сердце, — всплыло в его памяти. Ему нравилось это труднопроизносимое слово, и он долго перекатывал его во рту. Все было хорошо. Он пошел ко дну, думая:

— Я люблю вас, я вас люблю…

Все это заняло едва ли тридцать секунд.

Черная Вдова застегнула пояс, надела наушники и, удалившись мелкой рысью, растаяла в ночи.

В основе этого романа лежит случай, произошедший в моей молодости на площади Контрескарп в Париже. Мы пили с друзьями, как вдруг к нам подошел клошар, требуя подаяния. Он был настойчив, стучал кулаком по столу; один из нас, ярый маоист, вскочил и толкнул его, назвав «слугой капитала, предателем рабочего класса». Пьяный бродяга рухнул мешком, ничего не поняв. Он завозился, не в состоянии подняться, беспомощно дрыгая ногами. В конце концов он уполз на четвереньках, к великому нашему стыду.

Две вещи я запомнил из этого эпизода: хрупкость попрошайки — свалить его было легко, как соломинку, — и сногсшибательный аргумент агрессора — что он-де пособник буржуазии. По отношению к клошару сочувствие всегда недалеко от насилия, милосердие от ненависти. Мы не прощаем тому, кто, унижаясь, тем самым унижает нас, хуже того, тянет в грязь. Губя себя, он вызывает в нас некий священный ужас, ибо тонка грань между обыденной жизнью и падением. Он воплощает притягательность бездны.