Тем более во второй половине дня это не получится.

— Кстати, я, собственно, вот почему тебе звоню, — каким-то странным тоном добавила она. — Тетя Оля пришла с работы и очень удивилась, что на гравюре новое стекло.

— Как-как? — не верил я собственным ушам.

— Именно так, — снова заговорила Жанна. — Тетя Оля не имеет к этому ровно никакого отношения.

— Выходит, все же Пелагея? — пробормотал я.

— Федя, я уже ничего не знаю, — простонала моя собеседница. — И вообще разговаривать больше не в состоянии. Потому что устала и хочу спать. Ладно, до завтра.

Я долго и тупо взирал на трубку, из которой слышались частые гудки.

Потом вдруг, подобно Жанне, ощутил, как на меня наваливается жуткая усталость. Мысли мои стали путаться. В конце концов, решив, что утро вечера мудренее, я пожелал спокойной ночи предкам и, улегшись в постель, немедленно провалился в сон.

Среди ночи я вдруг проснулся и долго не мог понять, что меня разбудило. Сперва, повернувшись на другой бок, я попытался заснуть опять. Однако из этого ничего не вышло. При всей усталости мне что-то мешало. Повертевшись еще какое-то время с боку на бок, я наконец определил причину.

Сквозь неплотно прикрытую занавеску пробивался лунный свет и падал прямиком на мою подушку.

«Вот оно, значит, в чем дело», — недовольно отметил я про себя и пошлепал босиком задвигать занавеску. Стоило мне подойти к окну, как в него тихо постучали, даже скорее не постучали, а поскреблись. Я, естественно, удивился. Все-таки мы живем не на первом этаже, а на десятом. Поскребывание повторилось. Я с замиранием сердца отодвинул занавеску, взглянул на окно и немедленно в ужасе отшатнулся. На меня взирало приплюснутое к стеклу… лицо Толяна.

Рот его был открыт в немом крике Синюшные пальцы скребли по стеклу.

Не отдавая себе отчета, что делаю, я резко задернул занавеску. Сердце мое чуть не выпрыгнуло из груди. В висках громко стучало Ноги тряслись мелкой дрожью, колени подкашивались, и я лишь каким-то чудом удерживался на ногах

Чуть позже ко мне вернулась некоторая способность соображать. Тогда я решил, что мне все это, наверное, показалось. «Ну, конечно же, показалось, — принялся убеждать себя я, — просто Волобуй не выходит у меня из головы». Я протянул дрожащую руку к шторе и, мгновение поколебавшись, все же решился отодвинуть ее.

Толяна за окном больше не было. Теперь по ту сторону стекла шла мелкая рябь, будто бы дом наш окружала вода.

— Фома-а-а, — вдруг прозвучало откуда-то издали.

Голос пронизывала неземная тоска. От звука его прямо кровь стыла в жилах.

— Фома-а, — голос постепенно будто бы таял и наконец вовсе затих. Водную рябь со стекла точно стерли ластиком. Теперь я ясно видел черное зимнее небо, на котором ярко сияла полная луна.

Меня продолжала сотрясать дрожь. Зубы стучали.